50

В ночь на тринадцатое декабря Анна Викторовна велела мужу Алексею не возвращаться без повитухи. То была жуткая ночь, стояла полная Луна и из леса выли волки, с полудня не прекращался гром и ливень яростно заливал деревню и окрестности.       Едва повитуха шагнула в дом, застыла на крыльце. - Прогони это. - Зашипела она, указывая пальцем на чёрного кота. - Это Гришка, его мне папа принёс, когда я была маленькой - не прогоню. - Поганый это знак - чёрный кот в доме роженицы. Может быть беда с малышом, если кот останется.       Анна никогда не верила в приметы, но то был один единственный раз, когда стоило поверить, но и потом она была уверена, что всё было бы хорошо, если бы бабка сразу не сказала про проблемы. Кот боялся и метался по полу, Анна в крови и поту всё спрашивала "что с мальчиком"? Он не плакал. - Имя дала? - Фёдор. - Рано. Мёртвый родился - Вы сможете что-то сделать? - Не я его мать, вопрос в том, что ты можешь сделать. - Что угодно! Отдам что угодно, пусть хоть жизнь мою! - Воскликнула придушенно Анна Викторовна. Она Федю ещё ни разу не видела, но уже всех больше любила, она знала, что он будет необычным ребёнком. - Одну жизнь он уже забрал, вторая ему не нужна. - А вот гонец - посылку ему отправил. - Прошипела старуха, указывая на кота, который от нового раската грома в ужасе заметался по полу и прыгнул на мальчика. Из под нескольких слоёв одеяла появилась маленькая рука и мягко сжала чёрную шерсть между пальцев. Повитуха наклонилась к нему и длинным ногтем начертала шрамик на лбу что-то вроде перевёрнутой прописной буквы И. Мальчик впервые широко открыл глаза и посмотрел на старуху и на его маленьком лице засияла улыбка, от чего та начала трястись и зашептала - От демона понесла ты, Аня....       Это дитя будет жить счастливо и здорово, но лучше бы издохло прямо сегодня. И на это тоже грешили родители, когда с Федей начали происходить странные вещи. Как-то ночью, Алексей проснулся от жуткого ощущения, поглядел по сторонам, а дом будто не его - вещи вокруг привычные, всё, как всегда, но какое-то всё незнакомое. Не его. Гришка запрыгнул на изголовье кроватки ребёнка, она стояла прямо возле того угла, где висела полочка с крестом и иконой и кончиком хвоста начал щекотать младенцу лицо, тот ручкой поймал хвост, от чего у Гриши случилась истерика, так что он подпрыгнул почти под потолок и сшиб с полочки распятье прямо в колыбель. Прошло несколько дней со дня рождения, у Фёдора уже начали резаться зубки тонкие и острые, как у щуки, Федя сам себя уже несколько раз куснул и пустил себе кровь и уже пару раз на эту тему закатил истерику, так что деревянный крест он тут же сунул в рот и начал грызть. Рядом в танцующем от сквозняка пламени свечи начала проступать тень на стене возле кроватки. Высокая, горбатая, она как будто начала тянуться в колыбель. Алексей дрожащей рукой схватился за крест на груди и хрипло запричитал. - Чур меня, сгинь, пойди прочь! - Тень словно задрожала и подняла голову. Из ниоткуда послышался ровный тонкий голос "Папа, не чурайся!" В холодном поту Алексей залез под одеяло рядом с женой. - АНЯ! Меня сын папой назвал! - Лёш, ему три дня, ты пил? - Алексей! - Снова раздалось отчётливо, только теперь слышали оба и в ужасе и слезах бежали через ночь к повитухе по снегу. - Говорила я тебе, Анна, что не человеческое это дитя - это преисподней отродье. Люби теперь таким, а ежели родная мать его не полюбит, то, кто тогда? Да будь у него хоть рога и копытца, и что с того? "Разве есть в том его вина, что продала ты дьяволу его душу?       Рос Фёдор трижды быстрее обычных детей, в несколько месяцев уже ходил и пытался Гришку за хвост изловить, а в год уже узнавал себя в зеркальце. В шесть у него были длинные кудри, которые Анна заплетала в косы. И, как самое настоящее отродье, он был слишком красивым для человека. Глаза глубже и чернее безлунной ночи были недобрыми, и улыбался он не так, как улыбаются дети. От этой улыбки, казалось, всё живое вокруг замирает и цветы сохнут, так мышам бы улыбались кошки, если бы умели улыбаться, Потому, наверное, бабки начинали креститься, стоило ему появиться поблизости и прятали от него своих внучат, мальчики его чурались, как чудовища. А у парней, что постарше, вообще страшная легенда была про Павла из соседней деревни, который увидел, как Фёдор купается в речке голышом. Павел тогда испугался пиявки и заорал, как резаный, это заставило Фёдора рассмеяться, и, увидев его улыбку, у Павла случилась эрекция, потому парни избегали вообще на Фёдора смотреть. Невозможно было красоте его противиться. Он манил и притягивал, стоило увидеть его, и потом только о нём все мысли и были, потому решили мальчики, что Федя ворожит, как ведьмы лесные или русалки, чтобы приворожить и душу твою отнять через поцелуй, видно поэтому так к его красивым губам тянуло ребят. Потому так гипнотизировала улыбка, но самым мучительным удовольствием было смотреть, как он плачет и косичками утирает слёзы.       Сам Фёдор ворожить не умел, но хотел бы - был там один парень шестнадцати лет, что убирал по осени сено с поля, часами мог Федя любоваться на то, как Анатолий большими вилами сгребает сено в стог, затем в тяжёлые связки, а потом берёт эти связки и швыряет на сеновал - так же он иногда делал с девочками, от которых у Анатолия отбоя не было. У Феди аж сердце замирало, как представить, если Анатолий так же его схватит и швырнёт на сено, а потом будет целовать, как своих девочек. Как-то раз Федя пробрался на склад, где сено зимой хранится, там Анатолия уже дожидалась его любимая - Ульяна. Самая красивая девушка в деревне. Анатолий был с ней нежен, с трепетом в сердце Федя наблюдал и ловил каждое движение - у Ульяны под платьем была мягкая округлая грудь, немного меньше, чем у Фединой мамы, а под юбкой меж стройных ног то самое место, откуда являются на свет новые люди и, куда Анатолий засунул член, он чуть отодвинулся и от мокрых Ульяниных губ к головке его члена потянулась ниточка смазки. Фёдор опустил руку вниз - странное происходило с его телом. Как будто буря под кожей и чтобы как-то её унять, он трогал себя через рубашечку, представляя, как сейчас на этом самом месте у него была бы мягкая грудь. Как у Ульяны. Кости его таза в том месте сходились таким образом, что если бы не член и мошонка, у него самого могло бы быть влагалище, разница так невелика - один лишь жгутик в одной лишь хромосоме. Он бы был девушкой и так же, как Ульяну, его Анатолий целовал бы на сеновале, и его за страшную красоту не называли бы отродьем, не боялись, мальчики, не бранили бы его и не обижали, были бы вежливы, как с девочками.       Когда они закончили, Фёдор, как мышь прошмыгнул на улицу и тут же наткнулся на друзей Анатолия - они его снова ещё издалека завидели, как лисы курицу снова начали вслед ему кричать слово "содомит", только Федя не знал, что это за слово, позже к ним присоединился и Анатолий. - Ты поглянь, этот Басманов выродок весь покраснел! За нами с Улькой подглядывал, извращенец? Ты о таком можешь даже не мечтать. Дождись, пока по весне у кобельков начнётся гон, и встань в поле с голой задницей, может тогда один из них тебя и натянет! - Анатолий тогда изобразил неприличный жест - мама говорила, такими пользуются совершенно конченные люди, но какие они - "совершенно конченные", Федя тоже не очень точно представлял.       От таких жестоких слов, тем более от Анатолия, Федя, конечно, заплакал (Фёдор всегда был тем ещё плаксой) и снова начал косичками вытирать слёзы. - Анатолий, - нежно прохныкал он - За что ты так со мной, разве я сделал тебе что дурное? - Ворожит!!! - В ужасе закричали мальчики, видеть его стало уж совсем невыносимо - такой жалобный и напуганный, это они уже стерпеть не могли, особенно Анатолий.       Среди мальчишек он его больше всех ненавидел, потому что только на него Фёдор такими глазами смотрел, только ему на поле рукой иногда махал и кололась глубоко внутри страшная мысль о том, как было бы приятно его себе представить, когда глубокой ночью предаёшься рукоблудству, представить, а как его красивые косы пахнут? Анатолий к нему быстро подошёл, его глаза сияли холодной решимостью, не в силах больше выносить этого выражения, он замахнулся и с громким звуком ударил это прекрасное лицо и внутри что-то сжалось с мыслью "Как я могу портить что-то настолько прекрасное? Но он сам виноват." От удара Федя попятился назад и упал на землю, попытался отползти - и это было уже слишком.       Анатолий быстро сгрёб его за талию, взвалил на плечо и поволок на склад. От ощущения его тела на плече и того, как он брыкается, кровь закипела и жгучим потоком, понеслась от мозга по всему телу, и в самый низ, разнося удовольствие от того, какой Фёдор тёплый и мягкий, и как его косички щекочут Толику голое плечо. Как будто поймал добычу и сожрать собираешься... Мальчишки чуть не завизжали от радости - раз Толик это делает, значит ничего в том постыдного нет. Он швырнул мальчика на то же место, прямо, как Фёдор того желал, только по другому. Он не был нежен, он был жаден нетерпелив и сорвал с него одежду, как обёрточную бумагу с дорогой одежды срывают. Именно так, как никогда себе не признавался, но всегда хотел, поступить с сыном Басмановых, а Федя боялся, что его сейчас вовсе убьют, и тогда от страха и адреналина, из эмоций, нахлынувших так неумолимо, от того, как Анатолий его схватил, от ощущения его члена внутри, тогда-то он и понял, как ворожить. С болью и ужасом далось ему это знание. Фёдор приподнял голову и движением руки распустил косы, встряхнул волосами, открывая шею, на ведьму или русалку ещё больше обычного в тот момент походя. Анатолий тогда и правда был готов его убить, лишь бы уничтожить это вспыхнувшее желание его поцеловать, уничтожить то удовольствие, от которого мурашки проступили на плечах, когда он коснулся носом шеи Фёдора и судорожно потянул воздух. Он поднял ошалевший взгляд на друзей и, казалось, проступила во взгляде первобытная ярость, а с ней на карем хрусталике золотая буковка маленькая, только Феде видимая перевёрнутая прописная буква "И". - Я всем вам пасти разорву, если хоть словом обмолвитесь кому-то, шавки драные!       Тогда Федя трясущимися пальцами начал расстёгивать рубашку и, когда взорам открылась его грудь, чуть более округлая и припухлая, чем у остальных мальчиков, один из них сразу кончил. Анатолий не был нежен, как с Ульяной, он словно бы его жрал, не в силах насытиться. Отчаянно он сжал правой рукой Федину грудь едва не до синяков, а потом заставил открыть рот больно надавив на челюсти и, когда напуганный Федя его изо всех сил укусил его за язык, он тут же кончил прямо внутрь. А после него и дружки за Федю взялись, как падальщики после того, как закончит добытчик.       Только к ночи в крови и грязи Федя вернулся домой. Алексей тогда из поленницы схватил топор и глаза его засияли, как у Анатолия - он всегда знал, что это однажды случится, видел, как эти озабоченные щенки на его сына глазеют, особенно этот проклятый Анатолий. - Алексей! Стой! - Закричала Анна Викторовна и бросилась за мужем на улицу.       Фёдора тогда оставили дома с бабушкой, рыдать и повторять за ней молитвы, отгоняющие бесов которых оставил Анатолий и другие, которых бабушка помогала вымыть, вот только стоило Фёдору, начинать произносить молитву, он то за губу себя кусал, то щёку до крови прокусывал, то зуб о зуб ударялись. - Ой, вот дура я старая, - Бьёт себя бабушка по лбу... - ты, Феденька, за мной не повторяй. Просто послушай, молитвы, я сама почитаю. - Она полила его спутанные волосы мыльной водой и мягко погладила по голове. - Нет... Рожки у тебя так пока и не растут, отродье ты наше любимое... - Алексей!!! Куда ты пошёл?! - Надрывалась мама где-то на улице. - Мне потом что, Федьку одной растить? А защищать от этой кодлы его кто будет? - Я зарублю его сейчас наху!.. - Завтра в деревню царь приедет тебя же казнят: этот Анатолий, ему же ещё семнадцати нет, он же пиздюк совсем несмышлёный! - Кто приедет?.. - Спросил Федя у бабушки неуверенно, боясь где-то внутри, что ответ сейчас изменится. - Царь наш приедет, Иван Васильевич. Он нас всех защищает. Большой человек Иван Васильевич... - И меня защищает? - Проскулил Федя - как-то особенно больно защипало мыло царапину на бедре. - Тебя особенно, потому что ты такой маленький и слабенький. - Отвечала бабушка. - Да? Я, когда вырасту, я его тоже тогда защищать буду. - Вот, возьми. - Бабушка ему тогда в ладошку вложила монету. Федя на неё только потом и смотрел, любуясь, какой царь красивый, почти как на иконах святые, и от мысли, что такой красивый и суровый царь его тоже защищает, так горячо в груди перед позвоночником становилось и в горле саднила благодарность. Он всё сжимал монету и представлял, что самого Ивана Васильевича держит за большую руку, и так от этого сонно и спокойно становилось. И всё думалось. "Хоть бы увидеть его поскорее. Как он на Фёдора тогда поглядит? Не будет ему противно?"