50

      Бесовщина проклятая. Он уже час здесь плутает и пути не видно. Тяжёлые ветви деревьев позади смыкаются в непроницаемую стену. Потому в тюрьмах решётки - что стены давят страшнее замков и потому куда страшнее здесь. Этот лес хвойный и куда опаснее других - особенно ночью, так что здесь даже разбойники не водятся и мутится на душе от темноты. Кроны столетних сосен и елей сплетаются высоко над головой, позволяя лишь мельком видеть в небе улыбку Луны.       Бредовая царя подальше от дома увела мысль - бежать, - будто от ужасов своих он сумеет уехать, если прикажет мчать в соседнее княжество. В вине утопить гнетущее изнутри чувство пустоты и постоянной тревоги. Ощущения, что каждый вокруг - предатель и легко убитого горем царя обведёт вокруг перста, что за каждым закоулком с кривым кинжалом в руках скалит зубы очередной обманщик. Туда уехал на карете, а обратно решил пьяный на своей кобыле, чтоб проветриться и не бояться всё время, что извозчик решит вместе с каретой в пропасть его сбросить. Зорька себя ведёт, как его жена – упрямится и брешет, когда он пытается сесть на неё пьяный, но он её не слушает, хватается за поводья и смотрит на дорогу нетрезво. От города за ним ещё какое-то время ехали ребята, но позже он велел всем возвращаться, в твёрдой уверенности ехать один. Как один принял свою боль, так одному и бежать от неё. Пришлось, однако же, долго спорить, потому что слуги видели, что царь очень пьян и не вполне здраво оценивает ситуацию, но против государева указа никто не пошёл. Была бы Настасья Романовна - её бы он послушал.       И вот он один... Один ли? Темно кругом и эхом льются звуки леса. Здесь водятся волки, но куда им против его сабли? Воют где-то вдалеке, только страха нагоняя, но подойти не решаются. Он скачет, изредка заваливаясь на бок, так что Зорька дёргается в сторону, как бы балансируя на спине тяжким грузом, а Ваня изредка в её сторону выругивается, как бы для успокоения нервов, потому что не видно ни зги и заметно холодает вокруг. Тропинка сперва вилявшая меж веток, сейчас вовсе в глуши затерялась и он продолжает ехать скорее по наитию, надеясь расслышать поблизости звон речки, которая была б ему ориентиром, потому что он слышал, что она тянется прямиком в сторону Москвы, но не слышно ничего кроме собственного дыханья и неуверенного топота копыт по хвойной земле.       Изредка ломаются ветки и где-то вверху насмехаются над ним вороны, но кроме того впереди и позади, по сторонам и всюду, куда хватает взгляда – дремучий лес. Того и гляди, упадёшь в волчью яму или набредёшь на медвежью берлогу и костей своих не сыщешь. - Да чтоб тебя! – Восклицает он, проехав меж двух деревьев и оцарапав о ветви лицо, но самое неприятное, - угодив носом в паутину. Больше всего на свете он ненавидит пауков, хоть и мелкие твари, так что хозяин паутины, скорее всего, остался у него на шапке, потому отделанную золотом и камнями он срывает её с головы и бросает куда-то в чащу. И будто в ответ на его брань и расстройство из темноты доносится странный звук. То ли кличет кто-то, то ли усмешка чья, или ветер стволами скрипит, но всё одно так холодит душу, что пальцы намертво вцепляются в поводья. Впереди по земле клубится иней и в едва пробивающемся свете Луны серебрится, от чего атмосфера становится ещё более гадкая. В голове шумит алкогольный огонёк, от кислорода пуще разгорающийся и от слабого ветра наверху тонкие стволы начинают трескуче стонать, словно в петле качается висельник. Глубоко набожный Иван Васильевич по привычке тянется к груди, к тому самому месту, где раньше висел крест, но сейчас алеет выцветающий уже след от Фединого ногтя. Один раз начертанный впечатался под кожу, так что несколько лет уже не сходит. Раньше не было так боязно потому что божья хранила милость, но и от него и от имени свое крестильного Иоанн готов был отречься, повстречав своё драгоценное отродье, поэтому на милость господа не может больше положиться, а со смертью его и вовсе в мире стал одинок. - Да что же это?! – Рычит он сквозь стиснутые зубы и мечется из стороны в сторону, силясь рассмотреть хоть что-нибудь что могло бы намекнуть ему куда ехать. Поглядел бы в какую сторону растёт мох, если бы не было так темно, но всё одно знание это не даст ему уверенности в том, в какую сторону ехать. Беззвучно иней вдруг перед ним сжимается плотнее и, слово увязшая в молочной тине, лошадь застывает на месте. Холодящий кровь из-за ветвей снова доносится звук, похожий на усмешку. – Силы, небесные... - Бормочет Иван Васильевич, памятуя хоть одну молитву, но ведомо ему, что теперь ни одного слова божьего он произнеси не сможет, покуда дожидается дома плод их с Фёдором любви... Фёдор... Оплакать его кончину и целой жизни не хватит, поэтому беспомощный Иван Васильевич предаётся ежедневным пьянкам и от того пуще прежнего мутится рассудок, но только это позволяет хоть на время успокоить тлеющую в груди боль. Как прежде, просыпаясь и засыпая, лишь одно стоит пред глазами – как бездыханный, алыми лепестками распахнутый лежал бледный демон. Бесконечно печальная и грандиозная картина, видеть которую достоин был лишь он. - Потерялись? - Тонкий меж ветвей вдруг звенит голос. То ли хвои шелест, то ли насекомого звон. Иван Васильевич застывает на лошади, парализованный ледяным ужасом, сдавившим каждый нерв, будто заяц в кустах затаившийся и надеющийся, что лисица мимо пройдёт. Даже глазами двигать жутко и дыханье сорвалось, так что от каждого шороха под ним лошади, он невольно жмурится. "Детским голосом говорит смерть" - проносится в голове. Если хоть для выдоха силы удастся найти, он тут же Зорьку со всех сил погонит прочь, но отойти удаётся не сразу. В мертвенной тьме меж плотных веток белое вдруг мелькает пятно, так что, вжав голову в плечи, царь резко изо всех сил тянет поводья на себя, едва от ужаса не взвыв, и самого себя заклиная, что это только заяц.       Мчит сквозь бритвенно острые ветви куда глядят глаза и старается не задохнуться от подступающего к лёгким адреналина. Большой и крепкий мужчина, столь сильно напуганный, потому что пред этим самым страхом холодеют войска, потому что это именно тот ужас, детьми обращающий взрослых. То самое чувство, сравнимое лишь с потерей матери для ребёнка. Ужас, от которого не спрятаться ни за одним замком. - Ха-ха. – Снова льётся нежное меж ветвей, от чего он снова костьми содрогается и вновь бросается назад, но смутное по пятам настигает осознание: оно быстрее. Бежать от голоса, всё равно, что от собственного страха бежать. - Сгинь! Сгинь бесовщина! – Срывающимся голосом выдыхает он в пустоту, как вдруг обнаруживает себя на широкой тропинке. Дыханье вырывается изо рта густыми облачками. - Уже ль меня бесовщиной кличете, царь батюшка? - Раздаётся из-за спины тонкий голос, ледяным ознобом проскальзывающий по крепким Ваниным плечам. С дрожью в пальцах он собирает в себе остатки мужества и поворачивается назад. На тропинке во тьме бледная стоит девчушка лет пяти. Крохотное создание, улыбающееся так светло, что тем темнее ужас поражает душу. Изморозью скрежещет вокруг неё воздух и соки стынут в ветвях. - Ты. – Выдыхает Иван Васильевич на храбрости, неясно откуда взявшейся, хоть и известно ему – это не простая девочка. Чувствует чертовщину нутром. На полночной тропинке в лесной глуши маленькая девочка не просто так будет смеяться заплутавшему путнику. Как будто из страшных сказок сошедшая, но с трепетом смотрит и смотрит Иван Васильевич на неё и взгляда не может отвести. Красивая, как русалка. Проклятье леса. Такая маленькая, что густой туман почти до колен ей доходит, так что не видно в нём подола платья и не видно, как легко стоит босыми ногами на ковре из иголок. – Ты здесь одна? - Спрашивает царь, не давая дрожать голосу. - Не одна, мой государь. С вами. – Отвечает девочка и лёгкий ветерок колышет на плечах её волосы. Длинные локоны, ниспадающие на белое платьице зияющей чернотой. Самая настоящая чертовщина, но о том даже думать сейчас боязно потому что чудится, будто мысли умеет читать. - Совсем потерялись, Иван Васильевич. - Говорит она сладко, от чего в груди колючее будто распускается горе и горячие на глазах выступают слёзы. Какие ещё призраки ниспошлёт на него неладная? За какие прегрешения с толку сбивает? - Да? – То ли утверждает, то ли спрашивает он, как загипнотизированный глядящий на девочку, по колено утопающую в ночном тумане и с серебром его её белое платьице сливается, будто и под ногами его и там по хвойной земле – всюду стелется подол её платья и волосы на головке словно темнота материальная, а на маленьком детском личике будто два оконца в загробный мир - большие глаза. Мутные воды из озера под могучим древом струятся по венам её, на щеках синеватым проступая румянцем. - По любви своей горюете? – Спрашивает она тихо и, топнув по земле ногой, словно в тумане растворяется. - Царицу осенью схоронил. – Отвечает он немного покойнее, но не покидает ладоней звенящая дрожь. Густыми облаками пар вырывается из широких ноздрей Зорьки и от страха она едва не начинается рыть копытом землю. - По той ли любви? - Спрашивает голос позади, так что царь на лошади оборачивается. - Как мне выбраться отсюда? - Спрашивает он шёпотом и собственных мыслей не слышит. Вдали снова воют волки, от чего волнуется Зорька, а девочка меж деревьев ножкой притопывает, по земле разгоняя молочную дымку. - Смотря куда попасть хотите. - Отвечает и снова как дым рассеивается. - Куда ты? - Спрашивает он и в седле дёргается, ища её взглядом. Играются с ним, как с ребёнком, а он и ответить бессилен. - Здесь. - Доносится вдруг прямо рядом, так что Зорька взвизгивает, но не брыкается и только назад пятится, а девочка снова топает ногой. - Забавляешься? - Выдыхает Иван Васильевич слабо, так что от чертовщины этой и ужаса начинает трезветь. - Дураком меня считаешь? - А вы и есть дурак Иван, Васильевич, - Вдруг улыбается девочка и в жуткой и потусторонней этой улыбке словно весь страх его растворяется. - Иван дурак. - Говорит она и смехом заходится и от смеха этого выть в глубинах леса прекращают волки и снова пятится назад кобыла. А девочка от смеха топает босой ножкой, будто волной её накрывает туман и прибоем в сторону Вани струится, пенится, выше поднимается. - Как же ты с царём говоришь? - Спрашивает он беззлобно, скорее как мальчишка виноватый. - От того, что глупый вы, мой государь. - Раздаётся за спиной, так что он снова оборачивается и чувствует, как пересыхает в горле от осознания. - Погоди... К-как тебя зовут?.. - Как меня только не звали... - Как мне выбраться? - Спрашивает он, не совсем понимая, спрашивает ли о дороге, а девочка снова растворяется в темноте и в ушах пульсирующее вдруг отдаётся волнение. - Я потерял дорогу, ничего уже не понимаю. - Говорит он снова, понимая, что спрашивает теперь уже вовсе не о дороге домой и от обострившейся тревожности и волнами бушующего внутри вина глаза застит пеленой слёз, так что он даже не успевает увидеть, как сотканная из тумана и тьмы она снова собирается совсем рядом, а бояться её не остаётся уж сил. По щекам текут слёзы и впитываются в бороду. - Почему ты оставил меня?.. Что без тебя делать? – Спрашивает, глядя девочке в глаза, а та снова топает ножкой и улыбается. - Дождись, Иван дурак.       С этими словами тьма и туман сплетённые в образ девочки на тропинке рассеиваются и волной разливаются в стороны, медленно являя взору на местах, где она топала ногой, потусторонне и почти неестественно для этого времени года чёрно-синие тонкие васильки.