50

      Иван Васильевич одет так, как в жизни никогда не одевался. Он в одежде обычного конюха, даже кнут за пояс заткнул и с утра не брился. Он, конечно, не очень сильно сливается с толпой, как ему кажется, но люди на него не оглядываются, - этого ему достаточно. Этот парень выходит из трактира пошатываясь около полуночи и глядит перед собой остекленевшими глазами. - Ну и чего? - Спрашивает у него девушка, которая всё это время его у входа дожидалась. - Домой помоги дойти, Уль. - Отвечает он глухо. Девушка прикрывает рукой круглый живот и смотрит на мужа с отвращением. - Сам дойдёшь. У тебя скоро ребёнок будет, ты собираешься и дальше вот так же бухать? Скотина. - Да помолчи ты...       Девушка в положении... Значит, он скоро станет отцом... Это всё усложняет. Иван Васильевич закусывает травинку и надвигает на глаза шляпу. Но это, разумеется, ничего не меняет. Анатолий движется, как по льду, старается не упасть и идёт в сторону царя. Его жена бросает на него последний презрительный взгляд и шагает куда-то в сторону.       Иван Васильевич ставит ему подножку и когда Анатолий выражает пьяное недовольство, медленно отходит. - Слышь? Э, слышь?! - Бормочет парень и медленно, с вялой грацией очень пьяного человека поднимется на ноги. Он делает выпад в сторону противника, но ту же снова теряет равновесие, так что Иван Васильевич хватает его за шиворот и влачит в сторону рощи неподалёку отсюда. Анатолий хватается за его руку, пытается отталкиваться от земли ногами, чтобы не задохнуться, брыкается и вырывается, но когда царь дотаскивает его до рощи, он, как будто примиряется. Словно понимает, что сейчас будет. Он ждал этого дня. Он знал, что это однажды случится... Отчаяние оглушает его, он закашливается и начинает скалиться всеми своими ровными зубами. - Вы можете что угодно сделать, ваше величество. Но я у него был первым. Меня он первого полюбил и мне первому отдался.       Царь молча бьёт его одним быстрым ударом в лоб, так что Анатолий отключается, но тут же он сразу жалеет, что вырубил его. Он садится на него сверху и приподнимает за воротник, заглядывая в лицо, набирает ладонью снега, оттаивает и поливает его лицо, после чего хлопает по щекам. Анатолий закашливается и приходит в себя. Его дыханье судорожно, он вцепляется руками в снег около себя и откидывает голову. - Если бы я тогда захотел, он сейчас был бы со мной. - Жестоко усмехается Анатолий. Иван Васильевич вынимает из-за пояса кнут и подносит его к губам Анатолия. - На-ка укуси.       Тот даже не открывает глаз и молча исполняет. - Умница. - Говорит царь, почти что отечески похлопав его по щеке. Потом сжимает его голову руками и надавливает большими пальцами на веки, как будто чтобы Толик уснул, а потом продолжает давить. Юноша брыкается и стонет, а большие пальцы всё давят. Тонкая структура глаза нарушается сразу, хрусталики продавливаются внутрь и льётся прозрачная жидкость, похожая на слёзы. Сложнее всего с веками, они здорово мешают, так что Иван Васильевич оттягивает их вверх, как бы стирая со склизкого месива в которое превратились глаза. Он продолжает погружать пальцы в тёплые глазницы. Анатолий, вонзается зубами в кнут, так что изо рта, от усилия начинает сочиться кровь со слюной, задыхается от глухого стона и в бесплотных попытках из под него выползти или сбросить с себя. Он всё воет, бьётся, всё пытается выкрутиться из под него корпусом и бёдрами, но пытаться уже бессмысленно. Хотя, скоро эти попытки прекращаются, он застывает, как курица с оторванной головой. Видимо, от боли потерял сознание. Этот долго продержался... Надо же какой бравый бы получился солдат. На его вопли ещё никто не прибежал Иван Васильевич поддевает глаза изнутри и как бы раздвигает в стороны, раздавив о височные кости черепа, густая жидкость пузырится и с хлюпаньем вытекает наружу, когда Иван Васильевич поднимается с него и бросает на него сверху перчатки. Парень уже не брыкается и не кричит. Он мог бы выпотрошить его, чтобы люди решили, что на него напало животное, но одни скажут, что видели здесь карету царя, другие скажут, что однажды Анатолий обидел Фёдора и это породит отличный слух о причинах, следствиях и карме.       От напряжения и нервов его руки трясутся, он до сих пор ощущает на пальцах это глазное желе... В карете его дожидается Фёдор, похоже, всё это время он спал. Сонно, как кот глядит на него, так что хочется целиком под шубу к нему забраться. - Вы чего так долго? Неужели и в самом деле ездили свататься к Ульяне Андреевне? - Усмехается Фёдор. - он сразу замечает, как у царя трясутся руки и ощущает исходящее от него зло. Слишком знакомое ощущение. Густое, холодное, вибрирующее, как жидкое золото, заполняет воздух вокруг запахом его нервного пота и звуком сердцебиения. - Что вы сделали? - Спрашивает Фёдор, потягивая носом. Это ощущение его необузданной жестокости, пронизывает насквозь, и зудом отзывается в каждом нервном окончании, заставляя с особенной силой его желать. Он без лишних слов стягивает с себя шубу и одежду и прижимает его дрожащие ладони к своей плоской груди, чуть более, однако, припухлой, чем у обычных мужчин. Его руки холодные и в них всё ещё ощущается энергия. Царь слабо сжимает его пальцами, так приятно касаться горячей и мягкой его кожи замёрзшими руками, сразу после того, как ими же казнил человека. Фёдор поглаживает его руки пальцами и с любовью смотрит в глаза. Забирается ладонями к нему под шубу. - Так что вы сделали...? Можно посмотреть? - Он мягко погружается в его сознание и только успевает вскрикнуть, когда Иван Васильевич тепло произносит ему на ухо. - С днём рождения.

***

Прим автора: Дальнейшие события развиваются спустя несколько месяцев, накануне того самого праздника, в который несколько лет назад Фёдор Алексеевич и Иван Васильевич встретились.

      Это должно случиться сегодня, это случится сегодня. Он чувствует, именно сегодня. Не просто так именно сегодня живые молятся о душах мёртвых. Он и не заметил, как доехал до домика рыбака. Того самого. Почему-то уже давно странное виделось ему осознание, что случиться это должно здесь - в месте меж четырёх стихий - полем, лесом, озером и церковью чуть поодаль. Именно здесь на опушке леса туманной ночью, такой, как сегодня, Фёдор и загнал бы Анатолия до смерти, если бы в этом была необходимость. Жаль только Ульяну, она носит его ребёнка. Сейчас Феде 19 лет, но выглядит он, конечно, старше. У него длинные вьющиеся волосы и на подбородке мелкая щетина, которую он позабыл сбрить утром, кажется, Ивану Васильевичу очень нравится её трогать.       Сегодня в деревне праздник, когда все ходят в церковь и молятся за покой мёртвых родственников. Потому что это особенная ночь. Он ещё издалека слышит компанию девочек, идущих в деревню из церкви. Они при виде его даже вскрикивают: так тихо и неподвижно он затаился в тени деревьев, пока они не подошли. Главное, что он оставил записку. Он оставил. - Ой!... Здрасьте... Фёдор Алексеевич... Вы нас напугали... - Улыбается самая взрослая Алёна и покручивает в пальцах косу.       Самая младшая смотрит на него так, как он впервые смотрел на бенгальские огни, как будто от такой красоты сейчас заплачет. А Евдокия с ними, снова с венком в руках. Васильки. Она ожидала его встретить или надеялась? Смотрит как всегда нервно, так что грудь смешно дёргается, а Алёна смотрит, как кошка, как будто сейчас глаза ему выцарапает, если он посмеет не очароваться от того, как она крутит в пальцах косу. - Испугалась меня? - Спрашивает Федя мягко - и улыбается младшей, казалось, даже дыханье задержавшей. - Ты чего? - Спрашивает девочку Алёна. - Боязно? - Не боюсь! - Отвечает она так, что в её слова совсем не верится. Сколько мужества ей нужно, чтобы просто находиться рядом и смотреть на него. - Мне папа говорит, что вы плохой дядя, но выглядите, как хороший... - Произносит она слабо, видно даже подумать не успев, прежде, чем сказать что в голову пришло. Слишком маленькая. - Запомните, девочки: плохие дяди часто выглядят, как хорошие. - Он чуть улыбается, обнажив свои щучьи зубы, так, что Алёна с остервенением впивается в косичку. Так что вены выступают на пальцах. - Уже ходили в церковь, девочки? - Спрашивает он и внимательно смотрит на них. Кивают все, кроме одной. - А ты Евдокия? - Я... н-не ходила...       Он чуть склоняет голову и смотрит ей в глаза, кажется, что она сейчас разрыдается от того, как близко он к ней наклонился. Непривычно в голове ребёнка - такой тут кавардак и мусор по углам, отовсюду раздаются голоса, как в доме, в котором живёт по меньшей мере сотня жильцов. Здесь и страхи, и нервы, и комплексы, а прямо сейчас оглушающее чувство стыда перед человеком, которому она смотрит в глаза. Хочет оторваться, но никак не получается. "Как она смеет отвлекать на себя его внимание? Ведь он нравится Алёне... Она никогда в жизни не сможет стать соперницей такой, как Алёна. Почему же он тогда её, словно и не замечает? Ангел мой....Алёна ведь ему и по возрасту больше подходит, а с малолетки что ему проку?" Чужого присутствия у себя в голове она, конечно, не чувствует. Ей хочется плакать от того, какая она мерзкая и тупая толстуха. Такое ощущение, словно она нищенка, которая случайно забрела в царский дворец и рассматривает царицыны украшения. Ведь она точно знает, что Фёдор Алексеевич встречается с царём, а она на него смотрит так близко... Как она смеет на него смотреть и отнимать его время, когда рядом такие девочки, как Алёна?       Она снова слышит голос брата и Фёдор вместе с ней. Фёдор его уже и не помнит: "А улыбка у него... такая, что каждый день бы смотрел на неё". Видит он в её голове и такие фантазии, которые она представляла уже много раз снова и снова, так что они отпечатались густыми масляными красками на полотне её сознания: струящиеся чёрные волосы, блестящие, как стекло, а сверху, как корона, венок из васильков таких синих, как топазы, и она тянет к его волосам руку, и пропускает сквозь них пальцы. Евдокия смотрит на его улыбку, так близко, что ей кажется, что он сейчас через глаза посмотрит ей прямо в мозг и узнает, почему она не была сегодня в церкви, хотя он итак уже знает. "Всё потому, что она такая грязная и испорченная девка, снова мечтала о нём без рубашки и потому от нервов внизу пошла кровь. У неё такой нечистой нет права молиться в церкви, а потому, из-за того, какая она порочная, её бабушка не упокоится на том свете." Фёдор ласково гладит её по голове от чего она всхлипывает. - Милая малышка. Я здесь возле озера видел чудные цветы, хочешь поглядеть? - Спрашивает он так, что Евдокия пошла бы за ним куда угодно. Он берёт её за руку и ведёт за собой. - Оооооо!!! - Вздыхают хором девочки, начинают толкаться и хихикать. - Смотри не съешь его, Евдокия! - Выкрикивает одна им вслед.       За подругу не радуется только Алёна, кусающая бешено нижнюю губу. Но Евдокии сейчас всё равно. Она дивится тому, какие длинные у Фёдора ногти и какие холодные пальцы. Она, кажется, забывает, как дышать. Он же не цветы ей показать хочет, да?... Взрослые часто так делают - придумывают глупые отговорки, чтобы уединиться, и она еле-еле заставляет себя переставлять ноги, потому что на самом деле ещё ни с кем никогда не ходила "смотреть цветы". На полпути Фёдор оборачивается и смотрит на девочек, по очереди каждой заглядывает в глаза и спрашивает вкрадчиво. - Вы же сегодня после церкви никого не видели правда? Евдокия с вами шла, а потом в лес убежала, правда? - Говорит он, впитываясь по очереди каждой в голову, незаметно, как запах цветов или пение птиц.       Внезапно, Федю как обухом по голове ударяет. Он содрогается. Где-то в носу начинает колоть обида и за это расстроенное и напуганное его выражение лица каждая из девушек готова сейчас же ото всех родных отречься, лишь бы назваться его матерью или женою.       Одна из них учуяла его присутствие в голове. Слава царю, ни одна не сложила крестом пальцы, иначе труднее бы пришлось. Кто-то его из своей головы прогнал. Какая-то девочка из этих так часто думает, что сознание теперь, как шкатулка закрытая... Слишком умная... Но ничего. Сейчас они будут обсуждать это с остальными и каждая скажет, что до сих пор Евдокия шла рядом, а кто-нибудь даже поклянётся, что даже видел, как она убегает в лес. Это не его ворожба, это просто психология толпы.       Сердце выскакивает из груди Евдокии. Они заходят в рыбацкий домик. Здесь пахнет водорослями, а по полу с тихим стуком ползёт рак. В углу стоит мешочек с земляными червяками. Фёдор поворачивает девочку к себе, кладёт руки на её плечи, грудь у неё подпрыгивает. Как бы не натворить чего глупого, чтобы он не передумал...       Дыханье срывается, как будто у неё приступ астмы. Это самое настоящее волшебство. Этот вечер и это томительное чувство неизвестности того, почему он так загадочно улыбается и какие такие цветы собрался ей показывать. Он берёт у неё из вспотевших рук венок, так что девочка всхлипывает и Федя надевает его к себе на голову. "Боже, нет-нет!!! Что происходит? Он. Наклоняется. Близко. К её. Лицу." Наконец, глаза девочки начинают слезиться. Он прижимается к её губам и от этого ощущения её всю начинает трясти, так что внизу становится теплее. Она сейчас от нервов прямо-таки ощутила, как из неё выходит кровь. В последнюю секунду уже хотела было в ужасе его оттолкнуть, но если бы это не был Фёдор. Если бы он был хоть чуть-чуть настойчивее, она бы точно струсила, но он так нежен, что у неё не осталось ни шанса на спасение.       Это идеальная девушка - хорошенькая и немного полная. Щёки такие больше, как бока у молодой несушки - мальчики бы в очередь выстраивались, чтобы в них её расцеловать. Слёзы заливают её лицо. Он даже чувствует их на губах, где-то слышится плеск волн, а Евдокия заставляет себя открыть глаза и любуется, как в волосах Фёдора блестит и переливается отражение Луны. Такой волшебный вечер: "Она благодарна богу за этот вечер и эту лунную ночь. Евдокия счастлива, что родилась в этот мир. Чтобы в этот вечер в домике у озера именно этот парень забрал её первый поцелуй. Ради этого и умереть не жаль" - Думает она до последнего. Недолго.       Это происходит быстро. Он легко вонзает ногти ей в сонную артерию, она только и успевает издать звук, похожий на "Х-хык" перед тем, как из её рта медленно начинает течь чёрная кровь. Она плавно пошатывается, как большое дерево. Фёдор успевает её подхватить и мягко укладывает на пол. Жизнь медленно её покидает, и пока это происходит он нежно смотрит в её испуганные глаза. Ей страшно и становится холодно. Евдокия трясётся и немо приоткрывает рот, наверное, чтобы спросить, так что он сразу отвечает на незаданный вопрос. - Потому что ты родилась девочкой, малыш, а я нет... Прости. - И голос его печален, так что даже жалость просыпается.       Фёдор закатывает юбку и просовывает пальцы к ней под бельё, туда, меж плотно сжатых губ. Один проталкивает внутрь, его ноготь упирается в препятствие, так что он мягко улыбается. Ну, конечно, она девственница. Наверняка из-за веса она не пользуется популярностью у мальчиков и потому настолько в себе не уверена, и его в свои мысли так легко впустила. С такой радостью душой и сердцем ему отдалась. - Умница девочка. - Произносит он печально. Если протолкнуть палец глубже - там её внутренняя богиня, которая, возможно, подарила бы миру дитя. Он стягивает с себя одежду и из глаз начинают сочиться слёзы. Как это всё ужасно. Со стороны должно быть, похоже на то, что он собирается её изнасиловать. Фёдор прижимается губами к её лбу и жалобно выдыхает: - Прости, малышка, этого бы не случилось, если бы я всего лишь родился женщиной... Ты ни в чём не виновата.       Он кладёт голову к ней на бёдра и у себя на животе в том самом месте, где у женщин находится лоно её "женской кровью" рисует его символ с одной только зацикленной мыслью. Такой необходимой и драгоценной мыслью "Хочу понести от царя." В темноте у пола появляются два ярких огонька и внимательно глядят на Фёдора. - Я уж думал ты не придёшь... - Всхлипывает Фёдор и слабо усмехается, чувствуя боль в животе под кровью девочки. Гриша подходит и о локоть его начинает тепло тереться. Словно давая понять, что Федя всё сделал правильно. - Гриша... Мне так больно.       Возле танцующего от боли перед глазами света Луны из окна, тьма начинает сгущаться, как туча из тысячи тысяч маленьких чёрных мушек. Тьма словно обретает форму и сознание, вздрагивает, пульсирует и на пол бесшумно, как покрывало обрушивается и на полу начинает закручиваться, стелиться. Потом словно поднимает голову и принюхивается. Гриша недовольно в уголок отползает, а потом и вовсе в темноте растворяется. Отправился посылку доставлять. Густая Тьма наклоняется и вжимается мордочкой трупу Евдокии под пупок, после чего словно впитывается в него. Уходит, как человек в воду, после чего боль внутри Фёдора утихает.       К середине ночи становится холоднее и труп Евдокии медленно выбирается из под головы Феди. Движения судорожные, рваные, не совсем ещё привыкшие обходиться без кислорода в клетках. Девочка садится в углу и складывает голову на колени, начинает тихонечко плакать, а потом жалобно и звеняще спрашивает, как из под воды. - Неужто, вы совсем не любили меня, Фёдор Алексеевич?.. - Я люблю только царя... - С этими словами облако Тьмы резко выпрыгивает из уже остывшего тела девочки так резко, как снег срывается с ветки, если её заденешь, а потом прямо по следам крови на животе Фёдора всасывается в его тело, смешивается с семенем, которое оставил Иван Васильевич, сжимается скручивается и превращается в плотный комок, жгучий и сжигающий, как пламя. Это начинает едва ощутимо шевелиться и расти. Если бы это было дитя царя, если бы это был царевич такой, как трое малышей, он бы ощущался мягким и сладким теплом. Он уже знает это ощущение - ощущение царского дитя внутри - как медовое пирожное, а это наполовину отродье такое, как Фёдор, но куда более тёмное. Фёдору без одежды на полу очень холодно и он слегка вздрагивает.       Тьма внутри придаёт сил и вдруг он замечает, что всё это время был ужасно голоден. Настолько, что даже дышать становится больно. Он поднимается и набрасывает на плечи свой кафтан и шепчет слабо. - Нет - нет - нет... Не заставляй меня... Что же ты хочешь, чтобы я? - По лицу снова начинают литься слёзы, но ему уже всё понятно. Всхлипывая, он подавляет рвотные позывы и закрывает глаза, чтобы самому не видеть того, что делает.       Как жаль, что не удастся познакомиться с маленькой царевной. И Ваня будет горевать... Ваня... Бедный мой... Но Фёдор оставил записку.       Удивительно, но она вкуснее от того, что холодная. Плоть податливая, режется совсем без труда... От насыщения ему становится теплее, желудок гораздо быстрее и легче усваивает человеческую плоть. Мягкие розовые кусочки, на вкус почти как сердце и немного солёные. Он бы мог сказать, что это вкусно, если бы не понимал что это. Кровь течёт по подбородку и вниз по груди, а горячие слёзы согревают щёки. Фёдор продолжает резать и глотать, до тех пор, пока сосущее чувство голода внутри не утихает. Какое же он чудовище. Слёзы на глазах ночным ветром холодно обдувает, никак не давая упокоиться. Его трясёт от отвращения к самому себе. Правильно старухи говорили: "отродье". Ещё в детстве нужно было в корзинку его сложить и в лесу бросить, под снегом оставить... Так он хоть дал бы пропитание волкам, а теперь... Теперь её даже не смогут похоронить в открытом гробу, с ней родные как следует теперь не попрощаются... Её как будто медведь разорвал, только личико осталось нетронуто и всё это он, Фёдор... Грязное отродье...       Спустя пару часов комочек пламени внутри становится плотным и твёрдым. Это ощущение чужой жизни внутри, захватывает с головой, так что он даже начинает смеяться немного, правда, истерически и слёзы высыхают. Он кладёт ладони к себе на живот. Малыш начинает шевелиться, как будто чувствуя руки "матери", Фёдор из кафтана вынимает кинжал и кратко прижимается к рукояти губами, собирая молекулы его больших ладоней. Мысли о нём и его жестоких глазах придают такой уверенности. Мысли, как прямо сегодня, несколько часов назад, мощными и горячими толчками он оплодотворял его, сам того не ведая... Ради этого человека, чего угодно не жалко. Он ведь не просто человек. Он огромный человек. Это целый мир. Его мир.       Федя легко вонзает лезвие в себя, немного ниже солнечного сплетения и ведёт вниз до того места, где у него теперь матка. Такая плотная, почти настоящая, только дальше ведёт в тупик, Должно быть, к утру, когда закончится эта ночь, матка пропадёт. Он, хотя, пока что Она (Его звали бы Федора, если бы он был девушкой и эта мысль заставляет её усмехнуться), приподнимается и в свете Луны видит маленькое дитя внутри себя размером с новорожденного котёнка. Он такой серый и лежит клубком в маленьком плотном мешочке, который Федора осторожно разрезает и снимает с него, словно кожуру с прохладного серого яблока. Федора осторожно вынимает его одной ладонью и касается ногтем носа. Малыш открывает большие глазищи и смотри на неё с любопытством. Поводит носом, как будто думает разрыдаться. Её от радости начинает трясти. Она не может поверить, в это дивное волшебство... Настоящая жизнь, которую она сама породила. Их любовь с Иваном Васильевичем, только материальная, живая. Это так хорошо, что Федора даже боли не чувствует, хотя почти напополам разрезана. Она недавно нашла ту монетку, которую дала ей бабушка в детстве... Надо же. Она и забыла... Усмехается и в воздух с ногтя начинает её подбрасывать со звоном... Она крутится и крутится, прыгает вверх, позволяя на несколько секунд отвлечься от страха, что теперь она вернётся... И Ваня... Его ещё так долго ждать.       Она подносит монетку к губам и его профиль целует, а после в рот её прячет и наконец позволяет себе слабо заплакать. Надо же... "царская опричница". Она ведь так быстро росла всю свою жизнь. Должно быть, стала бы стариком уже через несколько лет.       Смотрит вниз и диву даётся. А глаза у мелкого ведь точно, как у Гришки... Федора чуть надрезает царским кинжалом кожу возле соска и кормит ребёнка собственной кровью... Согревает восторг, смешанный с эндорфинами от ощущения себя кормящей женщиной. Жить, которой, правда, осталось совсем недолго. А потом она на полу кровью же пишет по одной буковке его имя и даже фамилию. Всё ведь из-за него, из-за дьявольского посыльного с такими же точно глазами. Она слабо улыбается и красиво выводит на полу, зная, что Ваня их найдёт.       Ваня обязательно прочитает на полу его имя "Григорий Распутин" и точно так и назовёт их с Фёдором сына. Он будет страшным человеком, её сын. Страшным будет отродьем. Девять жизней у него будет, как у кошки. Главное, что осталась записка...       Ветер поднимает с пола прошлогодние листья и укрывает Федору сухим одеялом.

***

      Иван Васильевич просыпается с воплем. По усам и броде течёт кровь из носа. Ноги сами несут его в конюшню, так скоро, что он даже не успевает надеть сапоги и как-то набрасывает на себя верхнюю одежду. Мчится куда-то, куда тянет жуткая огромная, всепоглощающая горечь утраты. Пропало это ощущение: постоянное чувство, как через несколько секунд после оргазма, или когда закурил, поле долгой попытки бросить. Лёгкое и родное ощущение Фёдора в солнечном сплетении, теплящееся в грудине до сих пор, внезапно оборвалось и резкий обрыв этот безжалостно пробудил... То самое место, которое требует напиться, когда особенно тяжело: этот крошечный вакуум, доселе его любовью наполненный, резко как дом опустел и пустотою этой теперь всё вокруг наполняется.       Как раньше он жил без ощущения Фёдора? Как люди вообще могут жить, не ощущая свою любовь здесь? Где сейчас так холодно и больно у Вани внутри, откуда так и рвётся душа и тянется непонятно куда. В свете утреннего солнца он обнаруживает себя возле домика у озера. Едва ли помнит как: ноги сами сюда его привели. Из деревни слышатся крики и лай собак. На крыше и возле домика расселась целая стая ворон. Жуткие скрипящие пятна ночи, недобро осматриваются по сторонам и над ним, беспомощным, потом от ужаса обливающимся, как будто насмехаются и друг с другом ядовито болтают. А он от волнения даже рявкнуть на них не может, чтобы прогнать.       Это страшное чувство внутри. Словно вырвали что-то. И от этой боли он наконец позволяет политься слезам. Что случилось? Он ещё не знает, что случилось, но уже чувствует, что случилось нечто настолько страшное. Нечто самое страшное в жизни. Позднее он понимал, что это был самый страшный день в его жизни. Даже когда он обнаружил Анастасию Романовну бездыханной рядом с кубком отравленного вина, даже тогда не испытал он такой боли, как в это пасмурное утро. На подгибающихся ногах он заходит в дом и глаза никак не может заставить себя открыть. И находит самую страшную и в то же время прекраснейшую картину в свей жизни, и она теперь кошмарами будет до самой смерти его преследовать. Эстетический восторг настигает его одновременно с истерикой.       Склонивши голову, венчанную венком из царских цветов, его сокровище глядит в пустоту. Его прекрасные чёрные глаза застыли и даже не блестят: он так больше обычного похож на русалку. Он бледен, как бумага. По шее и подбородку его от ярко красных губ тянутся капли, а на бледных щеках высыхают слёзы. Брюшина его распахнута, как бутон какого-то цветка и кровь уже застывать начала. Он выглядит, как ангел с неба упавший и разбившийся и от этой грандиозной и тоскливой красоты, так горько становится, что даже вдох сделать не получается... Тонкие руки его в крови кажутся ещё бледнее обычного и крепко к одеревеневшей груди маленький серый комок прижимают. И только лишь от одного вида его уже перекреститься хочется, но что-то внутри подсказывает - лучше при нём не читать молитв. Картина эта его потом до самой смерти преследовала, его безумие к старости обостряя. Ваня падает на колени и утыкается лбом в его плечо. Он отказывается верить в происходящее, он не знает что произошло, даже представить не может и от того ещё больнее. Что же было? Они вернулись во дворец и предавались разврату, которому начали предаваться ещё в карете, а вечером Фёдор поехал обратно в деревню, сладко Ивана Васильевича поцеловав и за что-то извинившись. Становится смутно ясно от писка этого дитя, присосавшегося к ране в его груди. Ивана слишком человечный мозг просто не в состоянии постичь это, но этому должно быть объяснение. Он уехал, а теперь он мёртв с ребёнком на руках, а рядом растерзанный труп девушки. Это слишком... Господь не мог заставить его этого видеть, он просто мечтает вернуться в прошлое, куда угодно. Куда угодно, лишь бы туда, где не видел этой картины. Иван Васильевич берёт его руку в свои. Боль вырывается из его горла, рёвом раненного зверя, он сжимает тонкую руку в ладонях и начинает целовать каждый палец, тепло дышать на него в неясном желании отогреть.       Он готов продать хоть всё государство только за ещё один день рядом с Фёдором, чтобы снова услышать его голос. Снова увидеть улыбку и ощутить, как проникает его разум в сознание, внутрь в этот вакуум, заполняя эту зияющую пустоту в том месте, где всегда теплилось ощущение его присутствия. Этого трепетного воришки, подсматривающего в замочную скважину. Иван Васильевич поднимает прохладное тело и на подгибающихся ногах босиком идёт в сторону деревни. Вспоминает, как ранее Федя сказал, что будет следовать за ним даже после смерти, будет всегда рядом, даже если его прогнать захотят. Значит и сейчас, в эту самую секунду бесплотным духом Федя находится рядом? Хоть бы намёк получить. Только эта мысль помогает Ване не задохнуться. Он же не совсем мёртв, правда? Ведь он отродье самого дьявола тёмное и гадкое зло, способное самой смерти в лицо рассмеяться. Такое лёгкое и холодное, окоченевшее зло на его руках.       Ваня относит парня матери, далее и девочку отдаёт кому-то в деревне. От рыданий у самого в голове мутится, он бормочет только, что нашёл их уже такими и, что разбойников видел... Не успел сам себя послушать и оценить насколько правдоподобно это звучало...       Уже после забирает дитя из домика у озера. Дитя холодное, как труп Фёдора и весь рот его вымазан в его крови. Маленький плод тьмы и смерти, он холодно прижимается к телу отца под одеждой и кажется даже пытается прихватить пальцами. Доказательство великой любви его Фёдора, такой сильной любви, что в эту страшную ночь его любовь обрела материальную оболочку, и от ощущения этой любви рядом с кожей Ване становится только горче.       Невидящими от слёз глазами он вчитывается в аккуратный Федин почерк и судорожно носом втягивает с бумаги запах его запястья. Он почти даже слышит его наглый и надменный голос в своей голове.

Именем опричника царского, самого при дворе смышлёного и ликом красного, милости прошу у государя Ивана Васильевича, чтобы им сие прочитано было лично, без свидетелей, даже без охраны, без злобной бабы с каменным кулаком. В полном одиночестве и при здравом уме и трезвой памяти, дабы ниже изложенное, в монаршей его голове лучше усвоилось. Как слуга его самый преданный и бескорыстный, Басманов Фёдор Алексеевич азм есьм, (что бы это ни значило) сообщаю: Дождись.