Пятиминутки ненависти

      Грузные капли по одной тянутся вниз, очерчивая едва различимые контуры. Сотни капель, один и тот же замысловатый маршрут по горам, к ущелью ближе. Бегут и бегут в вечной спешке земли.       Им все равно на катаклизмы, на лишения масс, на кризисы: мировые и личностные. У них есть план, задача, цель, как угодно, сути не меняет.       Они идут стройными рядами, сталкиваясь с собратьями по материи, преобразуясь в бурный поток, впадающий в такие же ручейки. Через время они находят грот посимпатичнее и остаются тут. Вёсла лодки разрезают их, толкая нас по поверхности.       — Ты сегодня особенно прекрасна, Элиза, — чуть вздрагивает от порыва ветра. Ничего, сейчас укрою пиджаком, и станет теплее. И на душе, и телу.       Мы почти на середине озерца, скрытой от посторонних глаз лагуной, в полночь, одни-одни. Нет на нас ни зевак, ни правил, ни морали, только скромный лунный лучик стыдливо касается ее темной кожи, отливаясь чистейшим серебром.       — Знаешь, — капельки звонко спадают с весел, стоит остановиться, — я же всегда тебя любил. Всегда хотел быть рядом с тобой, чувствовать пульс, вдыхать аромат волос после душа, — усмехаюсь, роняя голову на руки, — Ты была бы моей каждой клеточкой тела. Каждой венкой и сухожилием, каждой родинкой, складочкой под лопаткой и мозолью на пяточке. Вся-вся.       Падаю на колено, судорожно ища в карманах джинс бархат коробочки.       — Что ты скажешь, Элиза Доусон?       Отворачивает светлую голову, безмолвно капая слезами на съехавший с плеч пиджак. Секунды ожидания тянутся вечность, но вода так и остаётся ровной гладью. Не захлестывает, не пропадает.       — Значит так, да?       Ярость заполняет все существо, зверем рвётся наружу. Стоит только надавить на одно плечо, сбить ей центр равновесия, как камнем пойдёт ко дну. Руки крепко прижаты к корпусу, а во рту кляп, дающий лишь редким слюням стекать вниз по подбородку.       Беру ее на руки, дрыгающуюся, сопротивляющуюся против собственной воли. Спи, дорогая, с дьяволом ведь помолвки плохи, деточка.