Суперхер.

—Эд, —тихо, почти неслышно зовёт Антон, пытаясь подцепить пальцами впившуюся в спину бляшку и не прослушать Волю, вещающего про ограбление банка в Северном районе. —Эд, переверни мне… У Выграновского дёргается ухо как реакция на собственное имя. Он, не отрывая взгляда от своих зелёных кроссовок, тянет руку к спине Антона, берётся за железную эмблему с буквами SS на ней, переворачивает ту лицевой стороной от спины. Игнорирует благодарность и по новой высчитывает жёлтые полоски на обуви, опять погружаясь в собственные мысли. Дискомфорта между лопатками от железной вставки Антон больше не чувствует, но выдохнуть с облегчением не может. Кости продолжает стягивать плотная конструкция эластичного материала и выводить плечи назад, дабы держать горбатую спину на манер Берлинской стены. Без корректора осанки — короткого топа без передней части с уебанской железкой на спине, каждый раз оставляющей красный отпечаток с первой буквой фамилии и способностью, образ Антона разрушится. Фанаты принимают этот фиксатор за простой декор костюма, не более, и только для одного Антона он — маленький Ад в кармашке. У Шастуна вместо огня и воды за плечами ровные швы, милипиздрические стяжки с пластиковыми защëлками и девять кругов, каждый из которых по-своему матно обозван, потому что застёгивается это дело не на фастекс, а на петельки, с которыми всегда были проблемы. Шастун же супергерой — пример для подражания и влажная мечта каждого пятого (если не первого) в огромном мегаполисе. Мальчик с обложки, кумир тысяч, звезда. В прямом смысле, ведь оставляет за собой горящий след, как у кометы, когда бежит по раскалённой дороге, а если его бензином облить и с горы скинуть, то он будет китайским фонариком в человеческом обличии. Шастун — красивая картинка за обратной стороной которой ровное нихуя, ибо он как то видео в час ночи про похудение: мотивирует встать с кровати и сделать ряд упражнений, в голове просчитывая во сколько и на сколько калорий пообедаешь, а наутро понять, что и так соской-нереалкой уродилась. И этот горящий хвост длиною в жизнь каждый раз обжигает пятки, стоит только дать слабину и загнаться по новой. Он должен быть идеальным начиная с пальцев на ногах, заканчивая кончиками волос. Обязан держаться уверенно и выглядеть статно, мотивируя подрастающее поколение хотя бы задуматься равняться на него. Вынужден улыбаться на камеру и приветливо махать всем ручкой, заглушая внутреннюю ненависть радостью в голосе и искорками в глазах от ярких вспышек. От него требуется доставать кошек с деревьев и людей из горящих домов, как подобает всем хорошим, прилежным мальчикам с приобретëнным альтруизмом. И плевать, что за этой «идеальностью» стоят сутки тренировок и боль, дай бог, чтоб не в половине тела. Антон вглядывается в изображения с камер наблюдения на телевизорах, развешенных по всему периметру круглого кабинета. Видит, как суперы с нижнего этажа мутузят злодеев, выкладываясь по максимуму. Видит, как какой-то мужик только что украл сумку у девушки и быстро ретировался, пока та щёлкала ебалом. Видит, как молодая мамашка отвернулась сделать селфи на фоне дорогой машины, а коляска с ребёнком поехала вниз к оживлëнной дороге. Именно «пиздец» описывает всю ситуацию в городе и именно он стал спутником жизни после того, как Антон переступил порог Башни. До неё было так себе, относительно нормально, не считая незначительных проблем простых смертных в виде зубной боли или порванной рубашки. Шастун, конечно, тоже относится к этим смертным, только зубы у него болят чаще обычного, рубашки рвутся быстрее положенного, а дрочат его в сотню раз больше, требуя выполнить максимум с вишенкой на белоснежном сладком креме в виде сверхурочных на показательной и румяной верхушке этого пирога с громогласным названием «International fighting station». Илья слишком сильно давит на свои часы, отчего противный писк маленького монитора режет уши всем сидящим в кабинете. Макар неловко извиняется, откидывается спиной на стул, продолжая слушать гуляющего по кабинету Волю. Антон же хочет ему руки расцеловать, ибо сам из своей мысленный прострации он навряд ли бы выбрался. —…вырубили охрану, так что на постах никого, не надейтесь, —объясняет Паша. —Из оружия пукалки, ну, может пара отвёрток есть, или что там в моде у мамкиных воров. Заложников с полдюжины, если поторопитесь, а я надеюсь, что поторопитесь, —смотрит на Антона, выделяя голосом последние слова, призывая тем самым насторожиться, —то успеете раньше Первых. Шастунец, пошёл. Оксанку с собой возьми. Остальные рассосались по точкам. Всем всё ясно? Пятеро человек слаженно кивают головами. Оксана с Антоном поднимаются с мягких белых кресел, отбивают кулачки на удачу близсидящим, берут со стойки около входа свои заряженные часы и скрываются за тяжёлыми автоматическими дверьми, оставляя остальных суперов дослушивать указания. Свои они уже получили. Лифт еле тащится, опасливо поскрипывая за спиной. Гусеницы в животе от неизвестного не селятся, сердце не заходится в бешеном ритме. И от этого становится немного не по себе. Отсутствие приятной щекотки разом выбивает из изъезженной колеи, порождая лёгкую панику, окутывающую своим шлейфом сознание. Лифт, кажется, начинает гудеть громче, а неизвестность от задания настораживает и без того ссущего любого шороха Антона. Суркова в силу своей воспитанности всеми возможными способами сдерживает рвущийся наружу смех, пока парень мнётся на месте и кривит ебало в гримасе, отражающую всю суть его ничтожного бытия, определяемого ограниченным сознанием. Антон этим утром почувствовал себя одной из кукол семейки Кардашьян, пытаясь засунуть жопу в латексные штаны накопленными после сна сил. Будильник у него не сработал (скорее просто не был услышан), координация растеряна и обычные сборы за минуту превратились в пятиминутную попытку подцепить застёжку костюма. Жопа у Шастуна, конечно, не такая большая, но самостоятельно решила, что пришло время полакомиться трусами: шортина боксеров закаталась и так хорошо впилась в задницу, едва ли не разрезая нежную ложбинку пополам. Будет весело, если супер распадëтся в лифте на две равные части. Оставшаяся Четвëрка посмеëтся, фанаты животики надорвут. И не от нелепости смерти, а от стиля подачи этой информации. «Распад Шастуна» — как вам такое? Он мог последовать примеру Эда, который из принципа не надевает трусы под костюм, мол, никто ведь не видит, а писька и без них будто в тисках сжата; или прислушаться к совету Дарины — ярой противницы ношения одежды в принципе. Только стать жертвой прессы в интернете, заметившей вставший сосок или что похуже, Антон не хочет. Его воспитали так (да и вообще воспитывали): мой попу каждый вечер, а трусы надевай каждое утро. Ну он и надевает, хули. Без них бы, с его-то способностью, с паха потом можно было бы выжать целое озеро пота. С ними тоже не комильфо, ибо костюм прилегает к телу и мнёт под собой абсолютно любую ткань, забивая её в самые укромные места похуже механического уничтожителя для бумаг. К костюму, к слову, за все без шести месяцев три года привыкнуть так и не смог. В первые дни Шастуну удалось познать дзен и крылатое выражение «как кильки в банке» — был таким же противно мокрым и склизким после спермы какого-то подопытного супера, у которого член вырастал на глазах и по длине мог посоревноваться со слонячим. Он, не член, Шастун, был даже не килькой, а каким-нибудь анчоусом в бочке, или кальмаром сушëным. Последних предварительно прессуют перед тем, как отправить на полки, поэтому всë обосновано. Прошло приличное количество времени, казалось, можно было привыкнуть и смириться, но на второй слой кожи Антон не подписывался. Да его особо никто и не спрашивал. Супер заливается краской, просит Оксану отвернуться и заводит руку за спину, краснея, как рак. Умоляет, чтобы в лифте не было скрытых камер и, подцепив резину с трусами, немного приседает, освобождая свою задницу из тканевого заточения. Оксана всё же заливается искромётным смехом, увидев в начищенном металле лифта корячащегося Антона с раздвинутыми по разные стороны ногами, аки паук с двумя лапками. Парень вслух просит, чтоб этой девочке с детской ямочкой на локтях не взбрело в голову вкинуть эту ситуацию в какой-нибудь крайне приятный момент, когда они всей Пятёркой соберутся за баночкой пива «чисто вспомнить былое». Тут же кусает себя за язык, замечая, как загораются огоньки в больших глазах, впитывая в себя новую идею. Антон просто будет надеяться, что Оксана немного умнее макаки с гранатой и свой язык кому-нибудь в уши пихать не станет. Суркова вообще хорошая, но временами бывает редкостной пиздой. По её большим, будто кукольным глазам, пухлым щёчкам и губам, по форме напоминающим бант на коробке с подарком, так и не скажешь. Шастун ласково называет её Гномом, так как со своим ростом она чуть ли не в пуп ему дышит, и в редких случаях Рыбкой. Рыбой зовëт еë не из-за неприятного запаха, а из-за больших глаз и странной привычки открывать рот, когда тупит. А тупит Оксана постоянно. За оба варианта он в шутку получает в бицуху маленьким кулачком, но упорно продолжает дразнить её и в особо напряжëнных моментах делать ртом «чпок», после вместе уссываясь со смеху. Паша абсолютно прав, когда говорит, что у них одна хромосома на двоих. С Оксаной Антон спелся сразу же, как стал членом Пятёрки (не путать с хуем, Шастун не всегда вскакивает в самых неловких и неподходящих моментах). Она, такая хрупкая и маленькая, нисколько не похожая на стойкого супергероя, изначально ошибочно была принята парнем за секретаршу: постоянно ошивалась с Волей, как цыплёнок бегала за ребятами из команды, вжимала голову в плечи, если количество крови на квадратный метр превышало норму. Потом парень узнал причину тихого поведения Оксаны: девочка на неделю раньше Шастуна была принята в команду и всего шугалась из-за скромного характера и нового окружения. Антон же влился в коллектив как родной. —Ну что, понеслись? —риторически вопрошает она, вдыхая влажный воздух улицы. —Молю тебя, давай только не как в прошлый раз. —Рыб, в прошлый раз была чистая случайность, давай лапку. Оксана бубнит в ткань маски что-то недовольное, вкладывает свою маленькую ладошку в громадную антонову, по привычке вздыхает, как все алкоголики перед принятием спасительных ста грамм, и обхватывает шею Шастуна руками. Тихонечко ойкает, перестав чувствовать под ногами землю, и зажмуривается, исчезая из вида. Антон не видит, чувствует тяжесть тела девушки на своих руках, крепко прижимая к себе. Знает: она боится подобного способа передвижения. После последнего раза, закончившегося сломанной рукой у Оксаны и вывихнутой челюстью у Антона, так вообще неделю не разговаривала с ним, и ему пришлось носиться по всему городу в поисках фирменных туфель, картинку которых он видел мельком с рук Дарины. Нашёл. За час до закрытия магазина. Чуть не подрался с модницей-блондинкой, готовой отгрызть парню голову за последнюю пару, но нашёл. Оксана, рассматривая матовую коробку с наклейкой известного бренда на ней, рассмеявшись, сказала, что было бы достаточного простого извинения, но Антон по своей привычке всё усложнил, самостоятельно себя заебав. Шастун ударяет ногу о ногу, чтоб на подошве громоздких кроссовок выступили шипы (Воля сломался и дал добро на них после последнего полёта), и разгоняется, прижимая хрупкое тельце Оксаны к своей груди. Перед глазами расплывчатые силуэты прохожих, в ушах какофония из звуков, в ногах обжигающее тепло. Шастун несётся, огибая идущих навстречу людей, что при виде супера восхищённо пищат и вынимают свои телефоны. С выпученными зенками одной половиной мозга выстраивает маршрут до банка, второй половиной надеется, что кто-то из тех прохожих не поймает удачу за хвост, после слив в сеть фотки его охуевшего ебала в хорошем качестве. Он старается держаться огурцом, и у него почти всегда получается, но временами всё же натыкается в ленте инстаграма на трёхгодовалый малосольный огурчик вместо молодого и зелёного, только оторванного от ботвы. Короче, не всегда его желания совпадают с реальностью, и не всегда у него бывает нормальное выражение лица. Во время забегов довольно проблематично контролировать всё тело, Антон не Брюс Всемогущий. Сердце гоняет кровь по сосудам, та закипает и чуть ли не булькает от высокой температуры. Если Шастун возьмёт скорость больше, того гляди и вовсе сварится, пусть это практически невозможно — костюм с устойчивостью к высоким температурам и Воля с контрактом на десять лет не позволят. Хотя сам Антон не против лужицей растечься по асфальту, чтоб быть припечённым солнцем. Возможно, таким образом он наконец-то сможет отдохнуть и перестать соревноваться с Первыми, один из которых, к слову, мелькает по левой стороне главной улицы. Антон немного задирает голову, продолжая прижимать Оксану к себе и нестись чуть медленнее скорости света к банку. Щурит глаза, пытается сконцентрироваться на силуэте летящего над крышами супера, но видит только чёрно-красное пятно с маленькими солнышками от золотых вставок на плечах. Бросает эту идею, так ничерта не рассмотрев, трижды моргает и щурится ещё раз, приближая картинку очков на шлеме ближе. Стоило в детстве слушать мать и не сидеть, уперевшись носом в стекло пузатого телевизора, может и натягивать глаза без шлема не пришлось, но кто вообще слушает родителей, тем более в детстве. Крестик на пластике жëлтых очков концентрируется на белой полосе от разорванных облаков, красном плаще с линиями жёлтых молний, чёрных волосах, развиваемых ветром и красном поясе, который на фоне сероватого неба первый бросается в глаза. Зелёный-жёлтый-красный были бы куда ироничней, но нет, не в его смену. —Антон! Шастун игнорирует крик Оксаны, быстро перебегает с тротуара на забитую машинами дорогу. Темечком чувствует пронзительный взгляд светло-голубых, как Туалетный Утёнок для унитазов, глаз. Они, может, прожечь и не пытаются, но Антона подгоняют, мотивируя оказаться у финиша первым. И он, словно в жопу ужаленный, сломя голову несëтся вперëд, подначенный возможностью оказаться на месте раньше AirP. Возможность справиться без Первого ахуеть как греет душу, а Шастун, кажется, такими темпами поставит свой личный рекорд по скорости, в который раз отправляя Усейна Болта в нокаут. Перед входом уже скопился рой полицейских машин, десять придурков в форме на одном колене с направленным дулом пистолета на двери, зеваки рядом со входом и Антон с Оксаной напротив него, как бедные родственники. Парень отворачивает голову и закатывает глаза. Известная личность как-никак. Сдержать себя от мата при виде этой красоты он тоже не может. Если дети копируют поведение родителей, то стажёры и новички недалеко ушли от своих наставников в лице бывалых офицеров. Пивной животик только и делает, что трясётся, а пробежавший мимо пухляш, забавно двигающий ручками, мчит к машине за рупором. Если он хочет уговорить вовсю орудующих в банке преступников сдаться и выйти с поднятыми руками, не оказывая сопротивления, то Антон покупает на ночную смену пиво. Паша, как батя своим детям, говорит держать себя в форме и следить за каждым словом и движением, иначе общественное недовольство и упадок рейтинга обеспечен, а скелеты проёбов могут однажды выйти за пределы Башни. Люди любят постоянство и изъезженные образы, к которым давно привык глаз. А когда сами требуют изменений, предпочитают возвращаться к старому, давно известному и хорошо изученному. Полиция думает наоборот и со скоростью паровоза бежит впереди, едва обгоняя систему. По статистике каждый третий полицейский считает, что суперам в городе делать нечего, максимум останавливать машины руками да ждать, пока утята через дорогу перейдут. Паша не носит золотых звёзд на плечах, у Антона вообще погон нет, вот они и задумываются каждый раз, надо ли голову забивать подобными мыслями. Полиция наотмашь бьёт дубинками добросовестных демонстрантов, после убегая от суперов, пришедших разгонять эти мятежи. Подставляют своих же, выбирают самый пессимистичный вариант, никого вокруг не жалея. Словом, органы выбирают насильственный метод, после удивляясь, почему все планы каменным шаром летят со склона, разлетаясь на мелкие кусочки после встречи с поверхностью. Смешно настолько, что клокотальный клапан, если таковой имеется, заклинило. Попав в Башню, Антон и подумать не мог, что однажды ему придётся с рычанием бешеной собаки накинуться на одного из подобных кадров — слишком выёбистого и дерзкого. Шастун тоже не пальцем деланный и принимать позицию Паши в виде «подойди и извинись, у него просто язык без костей» наотрез отказался. Воля сам его за шкирку, как котёнка нашкодившего, притащил в участок и поставил перед тем самым полицейским. Антон оценил обстановку, заприметил в самом дальнем углу стол этого парня — педантично чистый и кристально вылизанный, залез в головы к ребятам, выглянувшим из кафетерия, снова оглянул парня с головы до ног, и после презрительного «ну?» харкнул ему в лицо. Этот случай был последней точкой в жизни перед тем, как Шастун стал участником суперского клуба «Без легашей». Ему нравится то, что они делают. Такое своеобразное объединение по интересам тех, кого выворачивает от вида одной формы и гудка бело-синей машины. Оксана подходит к Антону, предварительно обсудив со свидетелями некоторые события произошедшего. Оценивает ситуацию скептическим взглядом, морща лицо. Она не в восторге от происходящего и парня, орущего в рупор, но поделать с этим ничего не может. Работа такая — людей спасать, даже если те последние кретины и идиоты. Решение зайти с чёрного хода самое правильно, ведь а) таким образом они не привлекут внимание назойливой полиции, без которой дел хватает, б) будут меньше отвлекаться, собирая ту самую полицию в одну кучку, чтоб под ногами не мешалась, в) не проебутся, упустив грабителей, г) не приведут за собой зевак, желающих посмотреть на работу своих же героев, д) главные двери закрыты. —Готов? Нет, блять, недоварен. Антон кивает, разминая затёкшие руки, и Оксана лишь цокает, потому что в голове услышала то, о чём было подумано. Дверь с ноги открывается, демонстрируя перед ними длинный узкий коридор тире курилку, судя по запаху. За стенами этого коридора слышны звуки ожесточëнной борьбы и грохот чего-то тяжелого, не то стульев, не то шкафов. Они неспеша идут в комнату охраны, по пути рассматривают дипломы со всякими достижениями, перебрасываются редкими комментариями и глупо смотрят друг на друга каждый раз, когда слышат отборный мат. Суркова останавливается возле нужной двери с табличкой «охрана» на ней. Жестом показывает, что стоит замолчать, и неспеша открывает дверь. Свинья — маска свиньи — человек в маске свиньи — не обращает на них никакого внимания, ибо попросту не видит. Оксане от такой безалаберности хочется волосы на голове рвать, но она только бьёт ребром ладони по затылку, после даже не подхватывает бездыханное тело, мешком рухнувшее на такого же мирно сопящего охранника. Вот тебе и главный банк города: охрана спит, сигнализация не работает, сотрудники чаи гоняют. Антон крупно ошибался, думая, что везде установлена навороченная сигнализация и сверхновая охрана с максимальным обмундированием. В Башне такое, может быть, и есть, но город не Башня, тут кипит своя жизнь, значительно отличающаяся от внутреннего мира пятидесятиэтажной высотки. Антон с Оксаной внимательно смотрят на монитор. Ставят сотку на парня в маске коня, пытающегося зубами достать застрявшую в замочной скважине отмычку на то, что у него ничего не выйдет, разбивают об свинью скрепленные руки и также неспеша плетутся к главному залу. Что-то, что может помочь им, они не увидели, только посмеялись, поэтому Оксана кратко объясняет, что выступает в роли ликвидатора, а Антон будет стращать. Очень иронично, если брать в учëт хуëвый внешний вид Шастуна. Слишком бледное лицо, красные слезящиеся глаза с тёмными кругами от недосыпа не сделают его номинантом на обложку модного журнала. Хотелось ли? Нет. У него неприязнь к фотосессиям и скачок активности при повышенном внимании. А вот за ебаного Каспера он сойдёт очень даже, белого пододеяльника только не хватает. «Ёптвою мать» — картина из всех стандартных голливудских фильмов, где профессиональные бандиты в балаклавах и в чёрной одежде мотаются по всему зданию в поисках денег и работников, уверенностью своих движений вызывая восторг в зрительских сердцах, мелкой мозаикой рассыпается под ногами. В реальности, без Голливуда в голове, горе-герои в, прости господи, резиновых масках животных, пинают ногами сейфы с документами в попытках их открыть, шустро перебирают полки высоких шкафов с листами, мельтешат туда-сюда, совершенно не замечая суперов за прозрачной дверью. Оскара за самый бюджетный фильм низкосортного качества в студию, Тарантино будет нервно кусать локти — его смогли обойти. Оксана, как замечает Антон, также закатывает глаза, в её голове красным текстом горит «Паша-нахуя-ты-нас-сюда-отправляешь-мы-не-ебланы-ведь-полиция-сама-бы-справилась». Шастун полностью солидарен. Моментами ему кажется, что именно их, Вторых, недооценивают от слова совсем. Они ведь не дурачки с улицы — люди с образованием и на худой конец способностями, могут куда больше. Антон думает, что суперов в современном мире со всеми навыками и технологиями можно было бы спокойно запускать исследовать космос, кислородную маску только дайте. В любом, случае использовать куда разумнее, чем отправлять на какие-то мелкие биоциды и уговаривать суицидников слезть с балкона, надрывая глотку с «яркой и счастливой жизнью». Но правительство продолжает строить ракеты, комментируя свои действия тем, что супергероев слишком мало и они очень нужны миру, в упор не видит того, куда им тыкают пальцем, и игнорирует растущее с каждым днëм желание супергероев валяться рядом с суицидниками. Если Антошка ляжет подремать на пару сотен веков, пока его окончательно не забудут, то сможет стать первым человеком, кто растопил коррупционные сердца, не понеся за собой убытков. Может даже в плюс выведет — все хотят оставить частичку ушедшего героя в своих сердцах и на полках. Он надеется на это. Шастун, хрустнув пальцами, рукой толкает стеклянную дверь в зал, да так сильно, что та своей ручкой отбивает кусок керамической плитки на стене. Переступает порог коридора и словно оказывается по другую сторону банка, где как в фильмах про мальчика, который выжил, бегают в работу погруженные тролли, слышен шелест страниц, а в воздухе витает ненавистный Антону запах старых книг. В громадном светлом зале творится полная вакханалия. Кучка снующих туда-сюда бандитов только и делает, что орёт друг на друга. Ну, как вам не понятно, ребята, что деньги в банке равносильны летающим тарелкам: их нет. Об ногу Антона только что споткнулись и даже не придали этому значению, не обернулись даже! Если вся опасность заключается только в этом — можно смело собирать коробку с вещами и сдавать пост Паше, на этом полномочия суперов заканчиваются, пытаться прыгнуть выше головы бесполезно. Антон резко перемещается от одного животного в чёрном к другому, рассматривает каждого и смеëтся с их паникующих переглядок на друг друга в попытках найти того, кто же буквально секунду назад был перед носом. Они как беззубые крысята вертят головами, округлыми глазами рассматривают высокие потолки зала и экают, не в силах подобрать слова и объяснить свои галлюцинации. А потом просто падают, потому что Оксана каждого устраняет шокером, чтоб было меньше мороки. Парень, сложив руки за спину, быстро семенит меж грабителями, смотрит им в глаза, тут же закрывающиеся от потери сознания. Он за собой не оставляет даже чëрной дымки от костюма, как следа, что идëт на пользу и позволяет защëлкнуть на руках наручники. Это поднимает ему настроение. Насчитал восьмерых сбежавших с зоопарка преступников, Оксана одним шокером вырубила четверых — остальные сами упали на колени и закрылись руками, моля их не трогать, у них дети и жёны. —Тьфу, бля. Я таким образом скоро вообще из офиса выходить не буду, —Суркова поднимает свою плотную маску, вытирает над губой капельку пота и легонько пинает носком сапога в живот парня в маске коня. Его отмычка, к слову, до сих пор находится в замочной скважине. Тот кивает головой, выскуливая согласие. Шастун сдерживается, чтоб не усмехнуться. —Я вот не понимаю одного: чего менты так боятся? У них же есть пистолеты там, бутылка смелой воды, когда они свои хавальники в нашу сторону открывают. И чего они ссут? Заложники где? —на последнем Шастун обращается к лежащему под ногами коню, стягивая с него маску. —Всë же она выглядит пиздец ебано. В следующий раз, которого не будет, хотя бы медицинскую натяни. Не так кринжово будет. В месте, где прорезаны дырки под ноздри, вытекают то ли сопли, то ли слюни, отчего Антон кривится и тянется к чëрному вязаному свитеру на парне вытереть запачканную руку. —Ну как же, Антош. Сотни зажравшихся и в край ахуевших уёбков останутся без работы. Им нужна раскрываемость дел, вера в светлое фьюче и... ну, звёздочки на погонах, наверное. Если бы Антону было слегка за пятьдесят, матка, материнский инстинкт и полная потеря надежды, он бы обязательно кинулся на пол успокаивать плачущего мужика, нашëптывая ему всякую умилительно-блевотную муть, как делают все разведëнки и вдовы с мягким характером. Но ни одного из перечисленных пунктов у Шастуна нет, он сам хочет удариться в слёзы от того, насколько его всё заебало, поэтому презрительно морщит нос и рассматривает вскрытое лицо. Парню не больше тридцати пяти, но запустил он себя знатно. Настолько, что опухшего с бодуна Шастуна можно спутать с Мистером Мира. Ладно, может он не настолько красив, максимум на ступеньку пониже, границы тоже нужно знать. Из речи грабителя сложно что-то выцепить, кроме несвязанных между собой слов и долгих шмыгов носом, поэтому Антон идëт напролом в прямом смысле этого слова: читает мысли. Боже, храни радиоактивную жилплощадь. Оксана без проблем открывает дверь, закрытую на ключ с внешней стороны, где всë время сидели работники банка. Удивляется, не обнаружив на их руках даже банального узла из верëвки. Бывшие заложники аплодируют в знак благодарности. Свист подтверждает, что они более, чем довольны. Антон тоже доволен. Если по пути обратно где-нибудь не ограбят детский сад, похитив детей, то он сможет подремать пару часов до дежурства, а это лучшая награда на данный момент. Особого ущерба банк не понёс, вызывать скорую никто не думает, к психологу записываться тоже, разбросанные вещи уберёт кто-нибудь другой, Суркова лишь просит Антона подождать на улице, пока оббегает второй этаж на проверку оставшихся заложников и грабителей. Где-то в комнате охраны валяется девятый, и его, наверное, не стоит оставлять. А если следовать всем законам могучих цифр из сказок, то «воинов» либо тридцать три, либо десять. Одного скорей всего они проглядели. Шастун греет лицо на солнце, держа в руках маску, стоя на шумной улице, чуть отойдя в сторону от прохода, пока его пилит взглядом и тяжелой походкой приближается офицер. Сейчас начнётся самая весёлая, обожаемая часть антоновой работы: доклад. Весёлая, потому что несостыковки в заполненных ранее карандашом графах с настоящим не сходятся, а обожаемая только из-за двух фраз: «ага» и «н-га». Больше говорить ему не нужно. Можно вообще не говорить и просто кивать головой, но полиция предпочитает не смотреть на суперов, а молчать как-то невежливо. Антону хочется выдать что-то из разряда «ты бы, сука, час только бегал и пытался заложников найти, а мы справились за пятнадцать минут, так что хуй соси», но он лишь тактично выдает какие-то звуки, кусает изнутри щëку и даже не смотрит на мужчину, в которого по выражению лица запихали если не лимон, то соду с уксусом. Супергерои и полиция — два несовместимых слова. Объединяет их только одно: они спасают. Всë остальное как данность не хотят принимать ни одни, ни другие. Полиция недолюбливает «объëбанных Марвеловских выпердышей» из-за угрозы остаться без работы. Они наверняка взбунтуются и доведут свою тихую ненависть до пятой гражданской, не побоятся переть против правительства и суперов, у которых априори больше шансов на победу. Город не разъебали пока из-за премиальных и небольшого повышения зарплаты, но тот факт, что суперы активизируются в случаях тотального пиздеца, или когда та самая полиция долго не едет, они не хотят. Где-то под конец своего угуканья Шастун сжимает кулаки, приметив рядом с образовавшейся толпой телевизионщиков Попова, который вместе с ними летел к банку. Девушка, берущая у него интервью, чуть ли не кипятком ссыт, желая расспросить его обо всём на свете, чтоб он посмотрел на неё, заглянул в искрящиеся надеждами глаза и хрипло посмеялся, вызывая у неё чувство приятной тяжести чуть ниже мочевого пузыря. Потрахаться с супергероем — хули нет? Каждый хочет. И даже кривящий ебало Антон хочет, только не может. Не из принципа «я не пидорас», который ещё в далёком юношестве карточным домиком рухнул, а от собственных убеждений в поповской хуёвости и запрете. Антон, не многий из всех суперов, кто хоть как-то контактирует между собой, знает, что на самом деле представляет из себя Арсений-нихуя-не-белая-овечка-Попов. Он — чемодан с двойным дном, для открытия которого нужно долго трясти и ковырять кожу острием ножа, чтоб пробраться внутрь. И если этот хранитель самых отвратных желаний и грязных мечт прямиком из хрущёвского времени, где всё изготавливалось на совесть, то можно сразу бросать эту затею — смысла в ней нет. Изначально его целью было сделаться героем. Жопу рвать, пахать как лошадь, орать как в последний раз, но всегда быть первым. Он так часто старался уверить других в том, что он существо высшее, не созданное для мира, обречённое каким-то тайным страданием, что сам почти в этом уверился. Оттого-то он так гордо смотрит на всё сквозь пальцы, натянув на нос розовые очки в форме звёзд. Он сам — звезда. Самый востребованный и узнаваемый. Единственный, пожалуй, кто мастерски увиливает от вопросов про личную жизнь и не знает самого себя же. Антон не знает, от чего его больше дергает: от упоминания первой Пятерки в полном её составе, или от самого Попова. Шастун его почти ненавидит. Ненависть находится в шаге от реальности. Шастун неоднократно слышал ор Шеминова на Попова. Вся Башня слышала. Он знает, что Арсений не та белая овечка, какой её представляют. Он черный баран: упертый, гомофобный, набожный и заносчивый, как последний психопат. АirP из того разряда суперов, которые глотку перегрызут за свою честь и репутацию, когда огонь буквально ощущается у булок. Он не раз наябывал, бросал, дурил, но именно его из всей Пятёрки боготворят. Антон хочет посмотреть в глаза его фанатам после скрипа открывшейся двери со скелетами. Там явно не порядок с вешалками для каждой футболки, там комом всë свалено и разгребать никто ничего не планирует. Но так хочется. Оксана из окна видит, как желваки на лице Антона ходят ходуном, переводит взгляд на топлу телевизионщиков и видит многозначительное нихуя — журналисты со всех сторон окружили Попова, заваливая вопросами. Ей, глядя на Шастуна, становится до усрачки интересно, о чём вещает мужчина. «Когда присутствует желание, его сложно побороть», —Шастунций, много лет после нашей эры. Фраза актуальна как никогда, постоянно пользуется спросом у всей Пятёрки, все права защищены. Поэтому Суркова, не в силах перебороть свою любопытную ворону, идёт за двумя грабителями и стажёрами, выходит на улицу и жмёт кнопку на небольшом дисплее на запястье. Осматривает свои ноги, чтоб убедиться, что её не видно, натягивает на лицо маску и подходит к телевизионщикам. Антон же стоит на месте, ковыряя пальцем сухую кутикулу. Паша убьёт и пинком под зад отправит на маникюр, если увидит, но ему как-то похуй, когда напыщенный пижон выкобенивается. Шастун прожигает взглядом крепкие мышцы, перекатывающиеся от малейшего движения под плотно обтягивающей тканью, и понимает, почему же та журналистка так ломается перед Поповым. Он бы тоже ломался, только «бы» и работа мешают. Арсений замечает его и улыбается — глазами и уголком губ. Антон так не умеет. Отличие в том, что Попов растягивает свои губы неискренне, презрительно, а Шастун загорается до сеточки лучиков в уголках глаз. Но сейчас по нему прям видно, что его улыбка не заменяет приветствие, а показывает, мол, вот, я увидел тебя, как ты? —Опять в кадре светишься, —звучит где-то снизу. Шастун отрывается от залипания на AirP и кидает Оксане излюбленное «похуй». —Герои не носят плащей, помнишь? —Герои не носят пидорского трико, —подмигивает ей Антон. Оксана смеëтся носом. —Я домой собираюсь, у тебя ведь ночная? —Антон кивает. —Будь другом, отметь меня, я утром забыла, —опять кивает. —Подбросить тебя? —Мне недалеко. Суркова почти сразу ретируется, а Шастун остаëтся до последнего: нужно убедиться, что никому ничего больше не понадобится. Бывают случаи, когда кто-то подыхает или истекает кровью, суперы этого не замечают, потому что этот кто-то валяется в пизде мамонта и его просто не заметили. По шапке потом получает Воля с тупой предъявой «у ваших подопытных зрение отказало?». Паша язвит в ответ, за что его все и любят. —«Пидорское трико»? Так ты говоришь о сотнях тысяч рублей, обволакивающих моё тело? —Арсений артикулирует каждый звук так, будто он ёбаная английская королева, толкающая рождественское поздравление по зомбоящику. Антон же дëргается от неожиданности, едва ли не взвизгивая от неожиданного появления. —Тебя обволакивает ебучий пафос и лишняя штора на спине, —голос сочится желчью и скепсисом. —Ты рапорт заполнил, чтоб скалиться? —Арсению похуй. Он пропускает колкость мимо ушей, словно и не было еë. Антон кивает, —тогда мчи обратно, уже поздно, а всем маиньким пора спать, я за тебя постою. Было бы очень иронично удариться в шансон, обернуться посмотреть, не посмотрел ли он, чтоб посмотреть, не обернулся ли он, но Антон продолжает гордо стоять на месте, наблюдая за копошащимися у машин стажёрами, которые не могут усадить преступников. —Вы, Арсень Сергеич, иногда такой жопой бываете, полностью оправдывая свою фамилию, что ужас просто. Так ведь нельзя. От удивления паутина морщинок возле глаз разглаживается, и Шастун замечает, наверное, впервые, что тот не такой уж и старый пердун, каким хочет казаться. Женщины таких мужчин сравнивают с вином, но Попов не какое-нибудь там виноградное пойло, он — настоящая ядрëная водка с перцем. —Что уж поделать, Тошик, работа такая. Дразнится. Своим сюсюканьем словно говорит: брось, я выше этого. И действительно. Если Антон пошëл в рост, то Арсений, очевидно, растëт духовно. Последняя дверь закрывается с хлопком на ближайшие пару метров, и все машины неспеша отъезжают, сливаясь с быстрым течением дороги. —Ладно, вагонетка сверхскоростная, бывай. Арсений отходит чуть поодаль и как только Антон собирается посмотреть на него, тут же взмывает вверх, маленькой точкой исчезая в небе. Шастун хмурит брови, выпячивает нижнюю губу и смотрит наверх, где секундой ранее был Попов. Ему хочется показать небу фак, но редкие прохожие наверняка подумают, что он ебанулся. Поэтому Антон выдыхает, бьёт ногу о ногу и с мыслью, набатом крутящейся в голове, бежит за пивом. Тогда какой ты вне работы?

***

Впервые о супергероях Антон узнал, когда ему было пять. Старые выпуски «Человека-Паука» мотали каждое утро в семь утра, и маленький Антоша с открытым ртом и в одной колготке на ноге улавливал каждую смену картинки. Дальше — больше. В десять он узнаёт о первом настоящем супергерое и без слёз уговаривает маму купить фигурку супера с выпуском из только стартовавшего комикса. В коллекцию к ярким журналам с Человеком-Пауком добавляется очередной взрыв красок на пластиковой статуэтке. В пятнадцать он, как и подобает всем детям его возраста, тыкает на кнопки джойстика и гоняет любимого Человека-Паука по всей карте, в минуты отвлечения поглядывая на забитый до потолка всякими цветастыми комиксами и фигурками шкаф. В двадцать один он впервые не пускает слюни на суперов, работая с ними бок о бок. В двадцать семь жизнь Антона похожа на переигранную сотню раз комедию сомнительного характера: круговорот из фанатов, взрывов, собственных проблем. Он неоднократно смотрит на размазанных по асфальту суицидников и думает, как бы он смотрелся на их месте. Наверняка бы так же убийственно. А что ему терять? Правильно, нечего. Эд называет его дедом вполне заслуженно. Мало того, что коленки хрустят от каждого резкого движения, ещё и чувствует, как скоро начнëт барахлить сердце. Осталось только научиться ссаться под себя и носить подштанники, и всë — дело в шляпе. —Ы, смари, —говорит Эд, поворачивая телефон экраном к лежащему на полу Шастуну. Тот падалью разлагается на тёплом паркете, время от времени потягивая пиво с помощью пластиковой трубочки. Всеми силами пытается не заснуть, но что-то пиздящий на фоне Выграновский, приглушённый свет и малый процент алкоголя в цитрусовом пиве убаюкивают его. Если бы фоном шумел телек и ругались соседи, он бы обязательно уснул. Антон приоткрывает один глаз, пару раз моргает для концентрации внимания, смотрит на экран мобильника с минимальной яркостью. Если святых нет, то кто тогда Эд? Выграновский ещё и светится в темноте, полностью подтверждая свою принадлежность к святым. На экране фотка, на фотке двое парней. Первый — вылизанный, с ослепительной улыбкой и смазливой мордашкой, немного недалёким взглядом и в мокрой одежде из-за своей способности, шеминовский тугосеря. Второй — сам Выграновский, который открывалкой для консервированного горошка может вспороть брюхо. На фото они оба тычат факом в камеру на фоне Волиновско-Шеминовского постера с заебатым слоганом «Мы боремся за мир». И за жопы друг друга, да-да, проходили. Они сверкают, как ксеноновые лампочки, ослепляя своим светом улыбающегося в ответ Антона. По одним только глазам видно, что эти двое не чаят в друг друге души. Единственная проблема только в конкуренции между Пятëрками, так бы они давно публично камингаутнулись. Шастун единственный, кто знает о связи Выграновского с Булаткиным. И он искренне рад тому, как интимно они знают друг друга: Эд каждый раз ликует, как слышит незамысловатое упоминание своего мужика. Антон завидует по-белому и не скрывает этого, потому что смысла нет. Если Эду понадобится, то он горой за него встанет и будет выгораживать всеми возможными способами. Знает, что связь двух суперов с разных команд подобна самоубийству. И если публика ещë нормально отнесëтся, то начальство может попросить с вещами на выход, а возвращаться на вокзал торговать чехлами и зарядками Эдик желанием не горит. Поэтому и шифруется максимально, украдкой поглядывая на Егора. Антон вообще по чистой случайности узнал про них: нëсся за преступником по переулку и краем глаза заметил желтый костюм Эда, стоящего у угла заброшенного магазина. Если бы тот не свинтил пачку сигарет, Шастун и не подумал бы остановиться. В итоге остатки сигарет они докуривали втроëм. Егор трясся, как мокрый кролик на морозе, Эд растирал костяшки Егора, Антон с глазами срущей кошки смотрел на то, как Эд под пальцами перекатывает кожу на руках Егора. Он был в ахуе с одной стороны и безмерно счастлив за парней с другой. Решится на такое нужно быть ахуеть каким смельчаком. —Ты к автомату? —Антон кивает головой, тут же осекается и угукает, потому что Эду лень повернуть голову и посмотреть на него, —Возьми жевалок каких-нибудь. Шастун бубнит, что за ними и идёт. Они всегда, когда остаются вдвоём, опустошают автоматы со снеками чуть ли не подчистую. С Эдом Антон свою последнюю хромосому разделяет ровно пополам, ибо оба по развитию недалеко от деревьев ушли. И ладно были бы просто брёвнами, так серьёзно, такие тормоза. Ничего хорошего не происходит после двух часов ночи. Прописная истина из старого сериала подтверждалась не раз, но по долгу службы Антон Шастун знатно проёбывался с этим правилом. Двери у Первых не закрываются, бьются об стул, упавший между ними. Антон, не в силах побороть свою ворону, поворачивает голову. Даже не удивляется. Очередная оргия с Ирой Кузнецовой в главной роли. На Иру Антону смотреть тошно. Её юбка — сантиметр от вагины, так и норовит задраться и сверкнуть самым сокровенным. Но ей на это, судя по заливистому смеху и восхищённым вздохам, наплевать. Иначе она бы не висела на Серёже, что своими пальцами залезает ей чуть ли не в трусы. А Ире нормально. Очень даже. —Хочешь так же? Антон дёргается от хриплого голоса рядом с ухом, от неожиданности роняет на пол карту и круглыми глазами смотрит на Попова, появившегося из ниоткуда. —Чт... —Интересная персона, согласись? —его рука сжимает тазобедренную кость, поглаживает большим пальцем кожу под задравшейся футболкой и продолжает смотреть на визжащую Иру, —Вы, вроде как, встречались, нет? —Я не считаю неделю, —Антон отрывается от лица Арсения, смотрит туда же, куда и он. Юбка всё же задирается, оголяя задницу с кружевными трусами. Шастун стоит, приоткрыв рот, чувствуя, как щёки начали стремительно краснеть. —Ей не… Она... ну, типа, не стесняется? —У девочки недостаток внимания, —бросает мужчина, рукой поднимаясь к рёбрам. —Мать была вся в работе, отец пьяница, Ира предоставлена сама себе. У тебя вот во сколько был первый секс? Антон опешил от резкости вопроса. —Вижу, что в 19, —Арс умеет проникать в голову. В прямом смысле этого слова. —Она же увлеклась скачками в 14. Ира неплохая на самом деле, просто слишком открытая и является типичным примером разведёнки с прицепом. —Она является сторонником концепции превосходства белых и любит убивать цветных, —со знанием дела говорит парень. —Она трахается с ними до срыва клинка, тебе ещё повезло. Или не повезло? —Попов резко опускает руку на пах и сжимает его. Очень странная проверка, мог бы просто спросить. Антон подаётся вперёд, слыша за спиной хриплый смех Арса. Подходит к двери и толкает стул ногой, задвигая его обратно в зал. Представление закончилось, дальше проход строго по билетам. Шастун разворачивается, максимально сдерживает себя, чтобы не посмотреть в глаза Попову, поднимает карту и подходит к автомату с едой. Даже сквозь фиксатор чувствует на себе раздевающий взгляд Арсения. У супера полыхают кончики ушей багровым румянцем, щеки покрываются пятнами, пальцы мелко дрожат. Он уверен, что Арсений всё это прекрасно видит и сейчас по-лисьи улыбается, исследуя его голову. Антон напрягается, вставляет карту в автомат, выдыхает и немного поворачивается, чтоб видеть глаза мужчины. Тот стоит намного ближе, чем до этого, буквально дышит в затылок, поглядывая снизу вверх. У Арсения глаза цвета замёрзшего льда с белыми разводами в хрусталике и красными нитями на глазном яблоке от недосыпа. Нос кнопочкой и россыпь мелких родинок на шее, незакрытой плотной тканью. —Питер Пен недоёбанный, —всё продолжает злиться Шастун. Ладони потеют, под ложечкой тянет, сосёт, выкручивает до тошноты. Антон не хочет даже в мыслях признавать, что дербанит так не из-за нехватки сил и усталости. Антон сглатывает, смотря на холёное лицо. Невесомые прикосновения вызывают какие-то странные ассоциации, и организм поддаётся им, растекаясь иммунитетом по органам. Странные ощущения. Он чувствует, что рёбра — это какие-то железные прутья, мешающие сердцу положительно биться. Теснят его, ударяя с каждым толчком и притягивая обратно. Тактильный голод. Шастун зовёт это так. Арсений кладёт свою ладонь на плоский живот, мягко поглаживает его, согревая своей тёплой рукой даже через слой плотной ткани штанов. Верхняя часть костюма Антона расстёгнута и болтается сзади, каждый раз при ходьбе шлёпая по ногам. Выглядит комично, только Арсения, кажется, совсем не волнует. —Ты заводишься, —констатирует Попов, чувствуя резкий скачок температуры тела, опирающегося на его грудь. —Нет. —Я чувствую тебя. —Я же чувствую, как ты меня заебал за эти годы, —скалится Антон, вырываясь из чужой хватки, что не особо-то и держала, и тыкает на кнопки автомата, потому что есть хочется, а в зале ждёт Эд. —Ты думаешь, что это прям ненависть? —улыбается Арсений, вставая рядом с автоматом так, чтоб видеть гуляющие желваки на чужих щеках. —В отношении тебя — да. Попов хмыкает, смотря, как несколько упаковок чипсов, батончики и небольшие коробочки с соками выпадают из своих слотов вниз. Смотрит, как Антон садится на корточки, чтоб достать их, и как спокойно уходит, даже не попрощавшись и тем более не поворачиваясь. Я докажу тебе обратное. —Что?.. Но обернувшись, Антон уже не видит наглую рожу Арсения. Даже намёка на его присутствие. Лишь подсвечивающийся в темноте автомат, лампу со слабой лампочкой напротив двери Первых и выпирающий бугорок в штанах, от которого Шастун ещё больше заливается краской и стремится побыстрее закрыться за надёжными дверьми зала.