Суперхер.

Антон живёт в человейнике в маленькой однушке на отшибе города, стараясь слиться с местной инфраструктурой и быть таким же, как и остальные соседи: посреди ночи на весь район врубать музыку, чтоб стёкла дрожали; качаться на качелях на новой детской площадке во дворе и ругаться с мамочками в магазинах, при чьих детях случайно вылетел мат. Он исправно платит по счетам, экономит свет, сортирует мусор и избегает пластиковых пакетов, приходя со своей тканевой авоськой, потому что знает об экологических проблемах, творящихся за чертой города. И в принципе, Антон вполне походит на обычного среднестатистического работягу, только от людей его отличает одно маленькое недоразумение, которое на жизнь почти не влияет, если не считать постоянно протирающейся подошвы у кроссовок, извечных мозолей на ногах и запаха гари от носков. Он мог бы сидеть сейчас в душном офисе и за три секунды делать себе кофе, возвращаясь обратно к работе, потому что премия — его всё, но собственная неосторожность и камеры, наставленные на каждом шагу, не дали стать аскетом и поселиться на даче, вскоре заведя семью. Да и не очень-то хотелось. Антон не помнит, с каких пор их отряд самоненавистников зовётся Вторым и почему суперы через стенку — Первые. Но он знает, что правительство пытается сделать всё для их защиты и организует любые блага (как кажется), лишь бы только супергерои держали свой язык за зубами и не болтали нигде, кроме Башни. Шастуну, к примеру, изначально предлагали квартиру лучше, чем имеется у него сейчас, прям в Башне. Мол, до работы недалеко — всего пара этажей на лифте и он всегда рядом, что сразу снижает процент возникающих проблем почти до нуля. Только Антон настоял на своём, как и все, ведя образ простого человека, у которого для соседей нет работы, а для друзей — имени. Возможно, даже лица. Антон знает, как все супергерои держатся за свои семьи, живя две жизни. Вечером — обычные люди, но кое-что о них не знает никто… Их тайна. Ночью они полностью понимают страхи Маринет и Адриана, едва ли не кипятком уссываясь, когда видят эту парочку подростков, что работает и существует во имя добра, любви и правосудия. Только за всё время работы на правительство у Антона кардинально поменялось представление о добре, любви и правосудии. И то ли работа повлияла на его мягкий характер, сделав жёстче, то ли парень просто пытается держаться из последних сил, чтоб не дать слабину. К пяти часам Антон окончательно просыпается после ночной смены. И первое, что он делает — идёт с телефоном в ванную. Новостная лента не выдаёт ничего нового, кроме прессы от желтушников, городских новостей и объявлений о пропавших кошках/машинах/людях. Почта тоже молчит, лишь чат подъезда мигает сообщениями, в которых обсуждается благоустройство лестничных клеток, которое, на самом деле, Антону нахуй не упало. Если Паша не написал, наставив в конце предложения много восклицательных знаков, значит можно спокойно доживать день и морально готовиться к следующему, до глубокой ночи либо гуляя, либо намеренно не ложась спать. Антон и проживает. Умывшись, заваривает себе кружку кофе на молоке и с сигаретой выходит на залитый солнечным светом балкон, открывая нараспашку окно. Он греет лицо под тёплыми лучами, расслабленно улыбаясь до ямочек на щеках, как кот. Чиркает зажигалкой, сразу же выпуская колечко дыма и опирается поясницей на железный подоконник позади. И Шастуну плевать на жёсткое табу, касающееся курения, киряния, наркомании и вообще всего, что противоречит здоровому образу жизни. Мол, суперы должны подавать пример подрастающему поколению, словно то уже в малолетстве не успело взять грамма в рот и сантиметра в жопу. По любым вопросам рекламы пива (даже безалкогольного) — это к Миккельсену и Слепакову, а не к супергероям, что по контракту своими ебальниками не должны пестрить нигде, кроме как обложек газет, упаковок молока и мерча Башни. С такими уставами Антон ощущает себя семиклассником, после каждого перекура прыская в рот спрей от запахов, сверху закидываясь подушечками жвачки и для полного набора обливаясь духами, лишь бы только не вонять, как пепельница. Паша, пусть и сам дымит, как паровоз, всё равно орёт, а Первых, насколько известно, ебут за каждую оплошность без смазки и согласия. С ними в разы жёстче, ведь у них рейтинг лучше, эксплуатируют их больше, соответственно, они должны представлять из себя нечто высокое и недосягаемое, а не подзаборную пьянь, которая шкерится по углам, чтоб только покурить. Штрафы выплачивать никто не хочет, очищаться от чернухи, кинутой с фейка в интернет — тоже. И только поэтому Антон лишний раз не пиздит, принимая участь противоречивого здорового образа смерти. С одиннадцатого этажа его квартиры внизу мало что видно. Но Антон вниз и не смотрит, радуясь прилепленной на стёкла плёнке от солнца. Его хотя б не видно с улицы, за что уже спасибо. Парень вновь открывает новостную ленту, делая большую тяжку. Выпускает дым, тут же запивая кофе, совсем не думая о том, что где-то левее его балкона могли заложить бомбу. Он сегодня отсыпается, позволяя мышцам отдохнуть, потому что завтра и всю оставшуюся неделю опять придётся ебашить. —Один тут отдыхаешь? Былая расслабленность резко сходит на нет, спазмом сжимаясь в животе. Голова медленно поднимается, рука с сигаретой убирается за спину, глаза расширяются в половину лица. Довольное еблище Попова не говорит ни о чём хорошем, а одна мысль о том, что его, кажется, вообще не ебёт, что из шестнадцати тысяч человек в жилом комплексе кто-нибудь, да выглянет в окно, претит, заставляя гримасу кривиться. —Ты случайно в детстве не говорил, что не будешь курить, потому что курение — смерть? —Арсений опирается локтями на оконную раму, половиной тела залезая в квартиру. Улыбается, как даун, и смотрит не в глаза, а на дым, струйками поднимающийся над светлой головой. —Ты случайно в детстве с пятого этажа не падал? Иначе я не могу найти оправдания твоей отсталости, —в ответ рычит Антон, порываясь было толкнуть супера и закрыть окно от греха подальше, как вытянутую с сигаретой руку скручивают за спиной, а самого Антона сгибает пополам. —На твоём месте я бы не выёбывался лишний раз. Никто ведь из нас не хочет понизить свою репутацию, верно? —Не говори только, что ты будешь теперь мной манипулировать, —шипит, стараясь повернуть руку так, чтоб кофе в кружке не вылился на белый пушистый коврик. —О да, ещё как буду. Арсений отпускает, легко толкнув Антона коленом в задницу, что тот делает пару шагов вперёд, и закрывает за собой окно. Будто двери придуманы не специально для таких случаев, когда хочешь неожиданно наведаться в гости. —Не посмеешь, —отрицательно мотает головой парень, стряхивая с сигареты пепел. —Да что ты? И почему же? Сказать Антону нечего. Он поджимает губы и шлёпает с балкона с кружкой в комнату, допивая половину содержимого залпом. Ставит ту в раковину, делает ещё одну тяжку и руками опирается на кухонную стойку, хмуря брови. —Что тебе вообще нужно? Убирайся. —Скажи мне, Тошик, у тебя сколько выходных на неделе? —Ноль. —А больничных? —Ноль. —И как, нравится так работать? —Ну… —Антон теряется, потому что его бунты с левых аккаунтов всегда удаляются, а страницы блокируются. Смотря в камеру, он обычно врёт, натягивая улыбку, словно к затылку подставлено дуло пистолета. А на людях строит из себя самого счастливого супергероя, которого хлебом не корми, дай только чью-нибудь жопу из столетнего заточения спасти. —Ну так. Можно было и лучше. Арсений многозначительно хмыкает, заваливаясь на несобранный после сна диван прям в грязном костюме, который на самом деле чистый, но для Антона всё, что носится не дома — грязное. Скрещивает руки в замок за головой и внимательно смотрит за тощим парнем, который, не боясь возможного раскрытия, продолжает курить прям в квартире. Просто ждёт, пока сигарета полностью истлеет, и начинает опять свою тираду. —Плохо ведь кусать руку, которая кормит? —О чём ты? —О всём. Компромат на тебя постепенно копится и уже второй факт подтвердился, попав в эту чёрную копилочку. Неприятно будет, если о нашем увлекательном разговоре узнает кто-то, кроме нас, да? Или о твоих попытках в справедливость. Представь лицо Воли, когда он узнает, что его любимчик на самом деле хуй клал на него, пока Пашка поддерживал и берёг, как зеницу ока. Ему будет очень неприятно. Кулаки сжимаются, фильтр сигареты обжигает пальцы. Антон не понимает, к чему весь этот разговор и что задумал Попов. Да даже если и не задумал, на что пытается вывести очевидными вопросами и куда привести. —У тебя нет доказательств. —Да что ты, —скалится, оголяя белую кромку зубов. Арсений снимает прозрачные очки, что раньше, как думал Антон, служат не более, чем атрибутом декора, потому что у остальных они цветные и в основном закрывают глаза. У всех, кому ветер бьёт по глазам, цветной пластик не представляет собой ничего особенного, и почему у Попова встроены микросхемки в него, Антон не понимает. Просто смотрит, как очки встряхивают, пару раз нажимают на саму дужку и как в воздух выводится картинка, на которой Антон, залипая в телефон, стоит с сигаретой. А следом и запись их разговора прям с лицом Шастуна на переднем плане. Сказать, что степень ахуевания достигает предела — ничего не сказать. Горечь от кофе с сигаретой тут же появляется на корне языка, и Антон сглатывает её, лишь бы только позорно не закашляться. Страх крепким узлом сжимается в органах, чувство отвращения к Попову поднимается вверх по глотке, но вместо того, чтоб напасть на него с кулаками, Антон просто закрывает лицо руками, медленно растирая глаза. —Тебе денег мало? Ещё хочешь? Звёздочек рейтинга, блять, до псевдобога не достаёт? —А кто сказал, что я про деньги и рейтинг? —Тогда что? —Ну, может быть, мне нужны вовсе и не грязные бумажки с купленной славой. А нечто, скажем, нематериальное… Он внимательно наблюдает за реакцией растерявшегося парня, что едва ли не хнычет от страха за собственную жопу. Поднимается с кровати, бесшумно подходя к стойке, и сжимает тонкие запястья, разводя их в стороны. Лбом упирается в лоб, смотрит через глаза в самую душу, не проявляя никаких эмоций. Даже ебаного сострадания эта сука не показывает. Антон на фоне этой паники параллельно пытается ещё и в голову Попову залезть, лишь бы узнать, чего именно супергерой добивается. Губы кусает, головой отрицательно мотает и сдаётся, потому что ничего у него не получается. —Не говори Паше, пожалуйста. Я… Я больше не буду и ты не будь. Его слова звучат так по-детски, что Арсений даже смешок пропускает, укладывая свои ладони на впалые щёки с появившейся за ночь щетиной. Большими пальцами гладит кожу, словно если сейчас по ней потекут слёзы, Арс сразу их уберёт и только прижмёт к себе, успокаивая. —Я брошу. Я уже бросал. Только не говори никому, даже ребятам… Меня же сразу выгонят. Слышал, что стало с Азаматом с третьего этажа? Его спалили в КБ и сразу же выгнали. А теперь он на горячей линии Ростелекома сидит. Я не хочу туда, Арс… Я же… я же не смогу никуда устроиться потом. У меня даже институт не окончен и опыта работы нигде нет… Раскаяние звучит настолько искренне, что у Арсения даже живот урчит, когда он поправляет упавшие на лицо пушистые кудри и улыбается мягко, пальцем нажимая на шастуновскую родинку на кончике носа. —Успокаивайся и собирайся. Мне Стас сказал тебя взять и до Южного пиздошить. Код жёлтый. Антон рвано выдыхает, отстраняясь к столешнице позади. Жмурится до цветных пятен, вытирая влагу с ресниц. Если после такого можно как-то сохранять рассудок, то Антон один из тех, кто не поддался мощи Благодетеля. Он не умеет выступать против мощи диктатуры, потому что Антон — не яркое «я». Антон — погасший след от кометы, который никогда не загорится, пока его не догонят. Антон — всего лишь часть системы, против которой пойти просто не может, хоть и пытается. И всё из-за какого-то страха остаться в конце ни с чем, доплыв до самого дна этой социальной рутины. —Ну чего ты, расстроился? —мягко улыбается Арсений, подходя ближе. —Если будешь хорошим мальчиком, я постараюсь промолчать. Мы же понимаем, кому поверят больше. Рейтинг решает. В последнее время у тебя немного подкосилась репутация, но я подумаю над тем, чтоб совсем не опорочить её. Если Арсений один из заговорщиков, то Антон — Д-503, который знает, что его расстреляют, сделай он шаг в сторону, но всё равно уверенно шагает. Только мозгов у него в разы меньше и в математике он не так шарил, потому что клал на неё хуй. Зато цитатки из пабликов с крутыми ответочками на выебоны парень помнит на уровне своего имени. —ПОШЁЛ НАХУЙ! Теперь Антон точно понимает, почему он — Второй. До Первых хотя бы доходит быстрее и они не проёбываются на каждом шагу, ставя свою жопу и репутацию под удар.

***

Густой туман, разлившийся по земле, не пропускает через себя даже свет мощного фонарика. Он не пропадает, если махнуть рукой или пролететь, лишь поглощает горящий след от кроссовок, не рассекаясь от бега. И даже шаровые молнии тускнеют в непроглядных облаках, теряя в себе всех суперов и снижая их работоспособность от едва уловимого запаха чего-то кислого. Антон старается держаться ближе к команде, иначе станет тем ёжиком из мультика, заблудившемся в лесу. Он не видит как Попов мечется из стороны в сторону, не говоря про радиус одного метра, за которым ничего — только густые облака с неприятным запахом. Раз за разом теряется и раз за разом находится, потому что успел врезаться, пожалуй, в каждого супера с этажа и неловко пробурчать «прсти», пытаясь отойти подальше, если этот супер — Первый. —Комплекс неполноценности? —не теряет суть разговора Эд, стараясь вместе с Шастуном не только понять причину поповской уёбищности, но и найти причину этого тумана, запах от которого с каждой минутой становится только ощутимей. —Эффект Саммер, —исправляет Антон, насмотревшись по юношеству ромкомов. И кто бы что не говорил, он всегда будет видеть в второсортном говне одни плюсы. В своей работе же нашёл. —Эффект… 500 дней? Антон кивает головой, мол, да, угадал. Они уже больше часа ходят по какому-то полю со скошенной травой и строят догадки на тему отвратительности Попова. Антон больше склоняется к тому, что тот говно по своей натуре и изменить его уже ничего не может, Эд твердит об обратном, уверяя, что любое говно может менять свою форму, если сильно того захочет. Изменчивость Попова не состоит даже в разнообразии костюмов. Тот зимой и летом одним цветом: чёрный латекс, красный плащ и идеально зализанные волосы. Лишь выражение лица меняется с уебанского на ебланское — как карта ляжет. —Загляни ему в голову, поковыряйся в ней и узнай, шо ему надо, —бросает Эд, пиная ногой кучку земли, которая больше похожа на вмятину от удара чем-то тяжёлым. —Я не могу. В прямом смысле не могу, он сам не даёт. —Ты пытался уже? Антон кивает, поджимая губы, всё ещё не найдя причину этому. Обычно у него всегда получается поковыряться в мозгах, но должен же найтись один засранец, который вечно всё портит. —Тогда спроси напрямую. —Этого я тоже сделать не могу. Из принципа «мне же похуй». Где-то рядом Выграновский звонко шлёпает себя по татуированному лицу и этот шлепок в полной тишине на открытом поле кажется чем-то пугающим. Даже Антон дёргается, резко обернувшись, потому что немного потерял супера за спиной. —Заставь его ревновать. Если проявит какую-то реакцию, значит он в тебя втюрен и осталось недолго кумекать. Если нет, то прямой дорогой пошлешь его нахуй. Антон закатывает глаза, понимая, как же это бредово звучит, и сглатывает вязкую слюну, которая отдаёт горечью после сигарет, выкуренных по пути до места. От костюма пусть и не воняет, но жвачка бы точно не помешала. Он, кажется, что-то приметил вдалеке и уверенно идёт к этому «что-то», надеясь, что не ебанёт. —Набухай его, —уверенно заявляет Выграновский, и длинные ноги Антона запинаются о валяющееся прям под ними бревно, заставляя их хозяина вскрикнуть от боли и остановиться проверить целостность костюма. —Своди его в «Звезду», где даже не разбавляют, и напои прям до состояния его повседневности. То бишь «говно». Этот вариант кажется Шастуну правильным и он цепляется за него, как за своё единственное спасение, не желая отпускать. И плевать хотел на запреты и упрёки со стороны — он, вообще-то, свободный человек, который закон не нарушает. Пока не нарушает. «Звезда» находится в подворотне шастуновского двора и хороша тем, что знают о ней даже не все суперы, не говоря про обычных людей. Собственно, не знает потому, что сделана специально для них и каждого клиента знают там в лицо. Антон в ней постоянно всю свою стипендию просиживал, когда его ебануло способностью, и сказать, что после местной водки шарики за ролики выезжают — ничего не сказать. Не каждому удаётся попробовать в своей жизни чистый спирт, возможно, даже изопропиловый, о разбавлении которого тупо никто не наслышан. Антон закусывает губу, поворачивая голову в сторону Эда. Снимает маску, стирая с кончика носа влагу, уверенно кивает головой сам себе, словно они до этого здесь не дела великие делали, а викторину провели. —Расспрошу его о вопросах насущих, узнаю, какого он именно сорта, поматрошу и брошу. —Ты давай с последним аккуратней, чтоб Шеминов за своего отпрыска тебя потом не поматросил. Но суть ты понял. Тебе всего лишь что нужно узнать? —Что именно ему от меня нужно и почему он такой дотошный. Но с его скрытностью я, наверное, даже возраста точного не узнаю. —В пределах двадцати ему, —с точностью до десятков выдаёт Эд, потому что банально больше ничем не интересовался. У него своя пиявка есть, которая в тумане затерялась с шастуновским говном. И кого бояться больше, Выграновский не знает. Антон рассказал, как жёстко спалился с сигаретами и как его потом выебали в сраку с этими компроматами. Теперь очко своё Антон держит плотно сжатым, а сигареты в самом укромном месте, какое только есть — в наручном мониторе на запястье. Можно было бы взять Попова на понт, только с довольно большой вероятностью Шастун живым бы из своей квартиры не вышел. Не потому что его убил AirP, а потому что парень сам вскрыл себе горло, унося свою тайну в могилу. Переиграл и уничтожил, так сказать. Эд догоняет Антона и окрикивает остальных, посылая высоко в воздух очередную молнию, пусть толку от неё не так и много. Но некоторые подтягиваются, значит, польза всё же есть. Они вышли на следы борозд на земле, что идут не чётко прямо, а прерываясь каждые два метра. Антон уже на полном серьёзе думает, что внеземная жизнь всё же существует и та пришла с миром познавать остальную цивилизацию. Только это как-то слишком легко и Антон, стоит им подойти ближе, тут же отсекает этот вариант, в загруженной Поповым башке придумывая происходящему новое оправдание. —Чё такое? —Макар одним из первых прибегает на сигнал, останавливаясь перед железным громадным шаром, боясь даже сделать шаг ближе. —Вторжение инопланетян? —Своих уродов хватает, —скалится SS, глазами пытаясь выискать Попова. —Иль, ты перевернуть эту хуйню сможешь? И открыть. От удара о землю нижняя часть шара сплюснулась, немного помявшись, и её острые края выглядывают из земли, словно розочка разбитой бутылки. В теории, если поддеть один из острых углов, можно оторвать хлипкую железную плиту, сорвав винты, тем самым открыв шар. Но можно не только в теории, а ещё и на практике, с чем Илья прекрасно справляется, кажется, даже особо не напрягаясь. —И кто внутрь полезет? —щебечет встревоженный голос Оксаны, которой ни сама затея открывания этого шара, ни запах из него не нравятся. В воздухе пахнет палёным металлом и гнилью. Не отравляет этот шмон только благодаря маскам, натянутых на лицо каждого супергероя из двух команд. Подходя ближе, глаза начинает резать и очки нисколько не спасают, ибо не прилегают к лицу. —Скорострел, продемонстрируешь нам всё богатство своего внутреннего мира? —подъёбывает Попов, причём так тонко, что глаз дёргается, а ладони рефлекторно сжимаются в кулаки. Антон — гора динамита, перевязанная гирляндой с ручными гранатами, на всякий случай украшенной табличкой с надписью «опасно». И как только один-конкретный уебан проходит мимо, случайно задевая чеку полой своего плаща, Антон взрывается, газом и пылью разлетаясь на десятки километров. Восстановлению не подлежит, потому что права на покой нет. —Не тебе на моё богатство позариться, —максимально спокойно, насколько это вообще возможно, отвечает Шастун. Он просит Илью поднять пластину повыше, чтоб не задеть острый конец, и запах гнили, просачивающийся под маску, тут же заставляет глаза слезиться, а всех суперов кривить носы. —На пост в Твиттере с отметкой спорим, что не залезешь в эту пизду? Хотя ты и не в таких был. Ира и не замечает, как её вскользь упомянули, ибо занята поправлением своей смявшейся юбки. А Шастуна от этого только сильнее выворачивает и желваки на щеках не плавно двигаются, а откровенно скачут, стоит только Попову бровью дёрнуть, будто он, блять, один из самых богатых людей Форбс и Антону до него идти, как до Антарктиды белому медведю. —Почему не залезу? —Смелости не хватит, —скалится Арсений, быстро формулируя мысли в своей башке. Арсений скрытный, как смысл в романах Толстого. Найти на него информацию всë равно, что искать иголку в болоте. Найдëшь что-нибудь, да не попадëшь. Даже близко не приблизишься. Его фанаты строят теории и заговоры похлеще набравшего в своё время популярность РенТВ. Говорят, что он выращен специально для радости глаза, что вообще не с этой планеты, и Антон каждый раз откровенно смеëтся, слыша столь необычный бред. Фантазии им не занимать. Арсений Попов — подробное пособие «как скрыть за маской мудака и циника ненависть к себе». И понять, что ему нужно сейчас, особого труда составляет — Попову наравне со всеми внимания не хватает. —Ты мне пятки до конца моего контракта будешь мять. И пост, соответственно, прилагается. —По рукам, —слишком спокойно соглашается Попов. —Эд, разбей. Антон едва ли лбом в лоб не упирается, когда сжимает в руке чужую ладонь до треска суставов, смотря точно в голубые глаза, эмоции в которых с утренней встречи так и не поменялись. И ещё. Я молчу. Ты и не расскажешь. Это вызов?, —тёмная бровь дёргается от количества условий за одно простое действие. Но никого это не смущает, потому что азарт играет в жопе «Реквием», на скрипке дёргая самые мерзотные ноты, разрывая ушные перепонки противным звуком. Если дело касается Попова, Антон и не на такое пойдёт. Это призыв. Щас ведь допиздишься. Ребро эдовой ладони бьёт по замку из пальцев, на что Антон лишь самодовольно хмыкает, одёргивая руку. Шастуну иногда кажется, что он подобрал верный ключик к этому замку. Арсений, как-никак, был подростковым увлечением и подумать достаточно у Антона было время. Ему кажется, что он знает каждый потаëнный угол личной жизни супера, знает каждую занозу в его пальцах, словно сам их ставил. И каждый раз он не может перекреститься, просто потому что на шее вместо крестика весит массивная серебряная цепь. Чёрное пространство не претит ничем хорошим. Антон просит, чтоб Выграновский посветил ему молниями, ибо клокочущий в груди страх свинцом разливается по венам и застывает прочным стержнем. Шастуну страшно лезть туда, где ничего не видно и воняет чем-то отвратительным. Он осматривает всех супергероев, сглатывает вязкую слюну, натягивает маску обратно на нос и делает шаг с закрытыми глазами, открывая их только тогда, когда слабое свечение шаровой молнии освещает горящие фонарики микросхемок и пикающие обратным отсчётом часы над сорванной панелью. Антон понимает, что железо под его ногами пошло волнами от удара, а обувь прилипает к чему-то вязкому. Супер кривится, касается подошвы своих кроссовок пальцам и подносит руку к молнии, что освещает его перчатку, измазанную красноватой слизью, которая как раз и издаёт этот неприятный запах. Антон вертит башкой, не замечая ничего подозрительного, кроме бесконечных проводов, раскиданных по полу и стенам, и мигающих зелёным цифрами почти под потолком. «00:15» с обратным отчётом — это кто-то родится сейчас? —Ну чё ты, уже обделался? Шастун дёргается от появления Попова перед собой. Быстро скользит по нему взглядом и отрицательно мотает головой, возвращая всё внимание к этим зелёно-кислотно цифрам, которые своим светом освещают смоляные волосы Попова и частично лицо Антона. —Это бомба, —легко пожимает плечами, словно ничего необычного буквально с неба не свалилось. —Скорей всего. Я не знаю, но очень похоже. —Что?.. Антон кивает на оставшиеся пять секунд прям над головой Арсения и делает пару шагов вперёд на тот случай, если действительно рванёт. И как только он закрывает глаза, земля резко пропадает под ногами, чей-то хриплый рёв прям в ухо оглушает, а сам супер утыкается щекой во что-то плотное, зажмуриваясь сильнее, чтоб было не так больно. Если не думать о боли, её не будет. Антон не думает. Он старается заставить себя сконцентрироваться на вечерней тренировке, на грязном костюме, на оре Воли, но никак не на боли, которая волной расползается по всему телу и мелкими осколками целится в спину. Кажется, оглушительный хлопок подтверждает догадки и резкий удар тела о плотную землю совсем не к добру. Особенно, когда эта земля под руками шевелится и дышит в ухо, с которого слетел шлем, раз давления вокруг висков не чувствуется. —Ты как? Антон медленно открывает глаза, промаргивается и закрывает их обратно, когда за расплывчатой картинкой появляется бледное лицо Арсения. Падает лбом на грудь и выдыхает, стягивая маску, потому что дышать сложно. Тяжёлые руки на спине, наверное, мешают. —Я яфык прифуфил. —Язык прикусил? — хрипло смеётся Арсений и поднимает голову за подбородок, надавливая на него большим пальцем. —Покажи. Кровавая слюна стекает по подбородку и капает вязкими нитями на чужой костюм. Антон отводит взгляд, когда на язык дуют, и закрывает рот, сглатывая эту какофонию у себя во рту. Тело ноет от удара, а Шастун перекатывается с Попова на холодную землю, откашливаясь, смотря на тёмно-серые облака прям над своим лицом. Почти ничего опять не видно. —Значит, я теперь тебе пост и пятки помять должен? —хриплый голос не режет по ушам, в которых стоит звон от удара. Наоборот, ласкает слух и расслабляет как-то, клоня в сон. Антон только хмыкает, поворачивая голову в сторону лежащего рядом Арсения, и дёргает уголком губ, выдавливая из себя подобие улыбки. —Лучше погуляй со мной. Всего один раз. —Когда? —Завтра ты свободен? —Я свободен последние пять лет. —Тогда сразу после смены? —Давай. —Так просто? —не верит Антон, потому что ожидал, что Арсений хотя бы поломается, как целка. —Ты хочешь как-то поинтересней? SS только поджимает губы и с трудом поднимается на ноги, сплёвывая кровавую слюну. —Поднимайся, нам ещё остальных нужно найти и Паше со Стасом позвонить. Пытается поскорей съебать, так как хочет ночью спать спокойно и не просыпаться с мокрыми трусами. Последнее навряд ли теперь, потому что его коснулся сам Арсений, мать его, Попов, а это уже первое место в очереди в рай. —Как думаешь, что это было? Арсений сзади встаёт, отряхивая от земли свой плащ и натягивает рукава костюма пониже, чтоб не светить голыми запястьями. —Кажется, мы кому-то сильно надоели, —опять пожимает плечами Антон и стремится побыстрее удалиться, потому что тепло от чужих рук до сих пор фантомным ощущением греет сквозь костюм. В следующий раз Шастун не зассыт — он обещает себе. Возьмёт Попова за глотку, вскинет колючий подбородок, глаза в глаза и без всей этой романтики-на-хере-блядские-бантики, лаская каждое слово, спросит: —Хуй будешь? Получит положительный ответ и добавит плюс сто к своей репутации, потому что смог обойти систему и не получить за это пиздюлин. Ну а пока Антон учится не игнорировать посты в Твиттере и правильно отвечать на них, потому что обещанное: arseniyspopov: не думал, что когда-нибудь скажу это, но @anton.shastoon по праву в узких кругах прозван Скорострелом. вызывает только смех и тепло в груди от упоминания своего ника.