Суперхер.

Удушающе тёплый воздух забивается в нос, высушивая слизистую, сдавливает и без того напряжённый мозг, мешая его работоспособности. Открытые нараспашку окна не охлаждают воздух, а кондиционера в переговорке на втором этаже нет. Даже если б кондиционер и был, никто бы не разрешил его включать в связи с последними событиями. Девять человек из двух команд в полном сборе. Сидят не в штатском, волнуются, переглядываясь между собой, ожидают своего вердикта. Всем девятерым нечего терять, потому что стоят друг за друга горой. Все девять уже собрали вещи и готовы искать новую работу. Все девять на самом деле до жути боятся выговора, но всё равно пришли. Вместо напрягающего тиканья часов — тяжёлые вздохи и стучание пальцами по лакированному дереву круглого стола. Только за этим круглым столом собрались не рыцари, что готовы были жизнь свою отдать за короля, а простые люди, идущие на короля с вилами и факелами. —Щас нас всех как в автозак погрузят, поедем горные руды добывать, —негромко выдавливает Эд, и восемнадцать человек нервно смеются. —Я на археолога училась. Буду с зубной щёткой ползать, кости динозавров искать, —улыбается Оксана, от которой вообще никто не ожидал того, что она пойдёт против правил и присоединится к нелегальной игре, став одним из главных участников. —Или наши, когда мы окончательно окочуримся, —склоняет голову Антон. Он и подумать не мог, что две команды смогут однажды собраться почти полным составом и спокойно рассуждать на тему того, что будет в дальнейшем. Не мог подумать раньше, зато думает сейчас, понимая, что из-за него эти люди собрались и смеются над возможными наказаниями, от которых не убежать. —Может по пивку прогоним после всего этого? Если нас, конечно, сразу не примут, —предлагает Матвиенко, и восемнадцать голов поворачиваются на него с круглыми глазами. —Ты же не пьёшь. —Да тут даже закодированный запьёт, —щурится Серёжа. —Ой, я такое место классное знаю. Молчи-и-и. —Какое? —«Звезда», —наперекор Шастуну, улыбается Арсений, разваливаясь на стуле. —Мне Антон его показал. Нахуярился едва ли не до блевоты и в туалетах отсыпался. Антон отворачивается от Попова, пряча своё красное лицо, и уже придумывает план мести. Благо, идей у него много, а Арсений брезгливый почти до всего, что не приколочено. —Ох уж эта эстетика первого свидания, —Егор, как самая сентиментальная воображуля, подставляет ладонь к подбородку и смотрит сначала в потолок, а потом на Эда, посылая тому воздушный поцелуй. —Помнишь, что ты делал, когда мы первый раз пошли гулять? —Только попробуй об этом сказать, —скрепя зубами, выдыхает Выграновский. —Ну-ка расскажи, —активизируется Ира. Ребята, словно дети на утреннике, одновременно забавно подпирают ладошками подбородки, прижимаясь грудными клетками к столу, словно это улучшит и без того хорошую слышимость в кабинете с высокими стенами. Натягивают улыбки на лица, да так, что у половины ямочки на щеках появляются, и тихо смеются с такой слаженности. —Коро-о-оче. Он напился Изабеллой так, что заблевал все кусты по пути до дома. Нашёл где-то клумбу с маками, которые старенькие бабушки бережно высаживали и поливали каждое утро, вырвал цветы с корнем, подарил мне со словами «ты вще пздц, малой», собирался спать на лавочке у подъезда, потому что устал идти, и до пяти утра орал «Сектор Газа» с балкона с какими-то ребятами из соседнего дома, пока соседи полицию не вызвали, а те в свою очередь предупреждение не сделали. Егор рассказывает об этом с таким теплом, что у него даже лёгкий румянец на щеках проступает и глаза начинают блестеть, пока Выграновский прячет лицо в ладонях, будто его вообще здесь нет, а если и есть, то он стул по гендеру. Он под столом пинает Булаткина, из-за чего тот начинает смеяться, и шлёт нахуй Антона, привалившегося к плечу лбом, пока тот содрогался в истерическом смехе от одного только названия вина. Эта небольшая история знакомства немного успокаивает, и теперь атмосфера, витающая в кабинете, становится менее напряжённой и давящей. Ребята резко с климата Сибири переключаются на тему своих первых свиданий и отношений в подростковом возрасте, которые никак по-другому, кроме придурковатых, не назвать. Обсуждают до тех пор, пока в кабинет не заходят Воля, Шеминов, Гусинский, Джанибекян и ещё какой-то мужчина, которого все девять человек вообще впервые видят. Что удивительно: число пидорасов растёт с каждым днём, хотя сами они не размножаются. Шастун смотрит на то, как десять человек резко прикрывают рот ладонью, пытаясь сдержать смех, а остальные начинают кашлять сквозь смех, потому что момент для анекдота был пиздец каким не подходящим, но пиздец каким нужным. Попов рядом вообще краснеет, как помидор, смыкая губы и перекашивая их в улыбке, больше похожей на российские дороги: такие же кривые и волнистые. Он толкает бедром под столом ногу Антона, рвано выдыхает и прикрывает глаза, поднимая голову на начальство, готовый получать очередную порцию пиздюлей. Все девять человек по щелчку пальцев резко садятся ровно, принимая полную боевую готовность. —Так вот, оказывается, как вы выглядите вживую, —оглядывает ребят Джанибекян, вставая между Поповым и Шастуном с папкой бумаг. Стас тут же появляется рядом с ним, вынимая бумаги, скрепленные по несколько листочков степлером, и выдаёт те каждому из бывших суперов, брезгливо дёргая губами, если — не дай бог — заденет их плечи руками. Был бы Шеминов немного внимательнее, то давно бы заметил, что в раздевалке Вторых под потолком у таблички «выход» висит его фотография 35×45 мм с подрисованными перманентным чёрным маркером усами-щёточкой, кривыми рогами, хуем на щеке и надписью «300 рэ час» на лбу. И если это не называется ответной неприязнью, то у ребят по всей Башне таких прикольчиков более сотни расклеено. Антону от действий Стаса хочется в голос заржать на весь кабинет, только момент совсем неподходящий. Он пробегается глазами по тексту, нанесённому на первый лист, и закатывает их так, что по стенам начинают плыть цветные пятна, лопаясь на буквах. «Приказ о прекращении (расторжении) трудового договора с работником (увольнении)» не несёт в себе и за собой ничего хорошего. Особенно, когда этих соглашений девять, а не десять. —Итак, —выдыхает Гусинский, поправляя свои тёмные волосы. —Увольняют вас за нарушение трудового договора. За разглашение конфиденциальной информации. Можете считать, что вы военные и раскрыли военную тайну, если это хоть как-то вас успокоит. В принципе, на новых местах работы можете то же самое говорить. Новые работодатели посмеются. —Да мы не особо и переживаем, —пожимает плечами Макаров. Ему, как и всем присутствующим, вообще до фени что будет дальше и как долго их будут смешивать с говном. Он уже достаточно начитался за четыре года работы на Башню, поэтому его ничем не удивить. Как, собственно, и остальных. —А вот зря, —хрипит Шеминов. Девять пар глаз смотрят на него, как на дурачка, и Стас тут же сникает, сдерживаясь, чтоб не показать фак своим ребятам. Хотя «своей» для Стаса будет теперь только Дарина, из которой тот сделал прилежную девочку, едва ли не комсомолку и умницу, держа её, как собаку на привязи: всегда возле себя и не позволяющей и шага ступить без команд. Только что Дарина будет дальше делать абсолютна одна и без команды — это неясно даже самому Шеминову. —Да сомневаюсь, что зря. Я рад тому, что в Москве пусть и немного, но осталось адекватных людей, которые смешали с говном твою принцессу за то, что она рот на замке держит, лишь бы не вылететь. —Рот свой закрой! —орёт Стас, и от злости у него желваки проступают на шее. Антон только бровью дёргает, крутя пальцем у виска, и опускает глаза в бумаги, забирая у Арсения ручку, ставя несколько подписей, даже не посмотрев остальное содержание текста. Это содержание не смотрел, наверное, сам Джанибекян, который эти приказы и печатал. —Я-то закрою. Смотри, как бы другие не открыли, —склоняет голову вбок Антон. Ему до жути хочется в лицо высказать всё, что он думает о Шеминове, устроить конфликт мирового масштаба и затоптать «чистое» имя наставника так, чтоб тот никогда не смог отмыться. Потому на рывок Стаса, что уже дёрнулся с кулаками, собираясь прям как джентельмен из академии порядочных парней постоять за даму своего члена, Антон в ответ не дёргается. Стаса сдержал Паша, выставив руку вбок, преграждая дорогу. А Антон всё смотрит и смотрит в его гнилые глаза, пытаясь рассмотреть хотя бы каплю человечности там, где её никогда не было. Он лишь выдыхает, отодвигая бумаги в сторону, и под нос себе матерится, когда выдаётся второй экземпляр, что останется уже на руках ребят. Филькина грамота современного вида. Арсений рядом кивает головой, соглашаясь со словами Шастуна, и ставит ещё несколько подписей, когда ручку пускают по второму кругу. Она одна на всех, и эта чёртова ручка, заедающая через букву — прекрасный пример того, как в Башне работает абсолютно всё: также через жопу и также с особым напором того, кто пишет. —Молодцы. Всем спасибо, всем пока, —подаёт голос Гусинский, складывая бумаги ровной стопочкой и убирая их в папку. Все девять ребят громко скрипят ножками стульев, поднимаясь со своих мест и, не оглядываясь, скрываются за тяжёлыми раздвижными дверьми, потому что ловить больше нечего. Всё, что хотели, они уже поймали. Дальше остаётся лишь вопрос времени, полного исчезновения с просторов интернета и чистый белый лист новой жизни, в которой Башни больше никогда не будет.

***

Антон старается не тревожить Арсения по всяким мелочам, когда вполне может справиться сам. Но сейчас, стоит ему облазить по третьему кругу все полки шкафов в поисках единственной белой футболки, он сдерживается из последних сил, лишь бы не настрочить истеричное «КУДА ТЫ ОПЯТЬ ЗАСУНУЛ МОИ ШМОТКИ?». Искомая вещь находится в корзине для белья, стоящей в ванной, и Антон морщит нос, понюхав ткань, потому что так заговнять одежду в этом доме может только он. Шастун переодевает свои чёрные джинсы на светлые брюки, закрывает рёбра чёрной футболкой, а сверху, чтоб не окоченеть, натягивает тёплую рубашку — почти такую же, в которой первый раз ходил пить с Поповым. Время изрядно поджимает, и Антон совершенно не беспокоится по этому поводу, ведь способность никуда не делась, а идти ему не так далеко: всего одна станция метро и парень уже на месте. Но когда он выходит из вагона, переполненного людьми, и идёт к эскалатору, то закусывает губу, поднимая обречённый взгляд к побелённому потолку. «18:03» на экране телефона говорит Антону о том, что он опоздал, и теперь Арсений ждёт его, а не наоборот, как Шастун изначально хотел. Привычка опаздывать никуда не делась. Она проявляется в самые неподходящие моменты, к примеру, как сейчас, когда Арсений, уставший после сидячей работы в шумном офисе и мечтающий о том, как бы скорее прилечь, ждёт своего пиздюка, отсыпавшегося до трёх дня после беспрерывной восьмичасовой работы ночью, не отлипая от ноута. Парень добегает до нужного места за две минуты, едва ли не прочёсывая носом асфальт, когда тормозит, тупо останавливаясь перед Поповым. —Лёгкие не выплюнь, —улыбается мужчина, поправляя растрепавшиеся светлые волосы своего мальчика. —И тебе привет, —кивает Шастун, выпрямляясь, будто не он сейчас задыхается от нехватки воздуха. —Курить бросай свою вот эту хуйню. Скоро без одышки по лестнице не сможешь подняться. —Да брошу я, чё ты как мамка начинаешь. —Намекаешь на то, что я тебе мозги делаю? —И не только мозги, —подмигивает парень, заливаясь сдавленным смехом, когда голубые глаза закатываются, а Арсений бросает Шастуна, уходя вперёд. —Ну чё ты? Это же комплимент. Арс, подожди меня! Антон добегает до мужчины, беря того под локоть, плечом прижимаясь к плечу. Падает головой на мягкий подплечник пиджака, ярко улыбаясь, стоит тонким губам цомнуть его кудрявые волосы, а скорости снизится до той, после которой сердце не будет скакать кульбитами, лишь бы успевать перекачивать всю кровь. Они сворачивают в местный алкомаркет, долго выбирая вино, что не будет вязать язык и не вызовет у Попова изжоги. Останавливаются на том, чей ценник не превышает четырёх сотен, после чего только расслабляются, ведь больше с них не требуется. Если только сигареты, на которые Антон у кассы намекает одним кивком, строя после мордочку Кота из «Шрека». Большим зелёным глазкам Арсений не в силах отказать, как бы не заёбывался бегать с освежителем по всему дому после походов парня на балкон. Ира встречает их яркой улыбкой и с полотенцем на плече, звонко чмокая каждого в холодные после улицы щёки накрашенными красной матовой помадой губами. Девушка ногой вытаскивает две пары тапочек с обувного стеллажа и убегает на кухню, потому что курица сама себя из духовки не вытащит, а колбаса не нарежется. Парни проходят в гостиную, в которой уже накрыт небольшой икеевский стол, а за ним сидят Оксана, Эд с Егором, Серёжа и Илья, активно обсуждающие последние новости с работы. Они улыбаются, стоит заметить зашедших парней, и переключаются на них, для начала обнимая. Антон садится рядом с Оксаной, потому что дружит с ней дольше остальных и скучает по ней, соответственно, больше. Суркова не поменялась за год от слова совсем: у неё все такие же очаровательные ямочки на щеках, когда она улыбается, средней длины волосы и по-детски доверчивый взгляд, говорящий одно: эта девочка вообще не достойна того, что с ней происходит. Но эта девочка точно справится сама, ведь Оксана сильная и без способности, которую сейчас почти не использует. Разговор от бытовой жизни Антона с Арсением, которые и в огонь, и в медные трубы обязательно вместе переходит вообще на тему футбола. И Шастун валится головой на плечо Арсения, прикрывая глаза, ведь тот его не интересует. Негромкий шум от телевизора, мотающего не только свет, но и клипы РуТВ, чтоб было не так тихо, тёплый свет одной гирлянды, проводочками струящейся вниз по белому тюлю и светильника в углу комнаты, приятный запах от курицы, ползущий по всей квартире начиная с кухни, максимально дружеская атмосфера расслабляют парней настолько, что те едва ли не засыпают друг на друге от усталости, очухиваясь, когда заходит Ира, садясь за стол. Теперь они никого не ждут. Больше никто не придёт. У ребят появилась очень душевная традиция: каждый год в один из летних дней праздновать своё освобождение и собираться всей компанией, что раньше терпеть друг друга не могла. Единственное, Дима с Катей не придут, ведь почти сразу после увольнения укатили в Воронеж, но они постоянно на связи и никак не теряют контакт с бывшими коллегами. И эта традиция, о которой знают только они, настолько нравится ребятам, что они при первой же возможности берут отгулы на работе и заранее забивают назначенный день. Напитки разливаются в бокалы, салаты, что Кузнецова нарезала вместе с Сурковой и Макаровым раскладываются по тарелкам, а звук на телевизоре выключается. В комнате на пару секунд повисает молчание, звоном отдающееся в ушах после тяжёлого дня, и это молчание настолько не давит на восьмерых ребят, что они едва ли не впервые не чувствуют перманентной неприязни к друг другу, рождённой в стенах Башни. —Надо, наверное, тост сказать, —начинает Матвиенко. —Как-никак один год без работы, —по комнате разносятся смешки, ибо о таком раньше они только мечтать могли. —Устроиться куда-то оказалось легче, чем два пальца обоссать. Шеминов в который раз нассал в уши, пугаясь запугать... —Фу, не говори про него, меня сейчас воротить начнёт, —просит Оксана. —Понял. Итак. Предлагаю выпить за силу воли и смелость, которой нас точно не обделили. За свободу слова и достоинство, которое нужно отстаивать. —Очень хорошие слова, Серёж, —прям как бабушка на всех праздниках, говорит Ира, и ребят прорывает на искромётный смех. —За незабытых нас и популярность, пусть она не такая, как была раньше. —За собственный комфорт и честь, которую нельзя опорочить, —высказывается Илья. —Этим бокалом и своим ртом хочу сказать про то, как тебя могут устранить за считанные секунды, когда ты говоришь о правде, и про то, что люди вокруг не те, за кого себя выдают, —улыбается Антон, оборачиваясь на Арса, что расплывается в улыбке, целуя Шастуна в родинку на носу. —За нас! —кричит Оксана. —За нас! —вторят ей ребята, звонко чокаясь. Антону эта совсем новая традиция кажется очень правильной и имеющее отдельное место в их сердцах. Антон, что раньше совершенно не слушал свой внутренний голос, теперь слушает исключительно себя и иногда обращает внимание на мнение окружающих, потому что то тоже важно. Антон, который раньше не позволял себе лишнего слова сказать, теперь говорит так, как есть. Ведь всё, что было в прошлом — должно оставаться в прошлом.