Суперхер.

Любые мысли об эксплуатации собственного тела пропадают уже во время эксплуатации. Всё, что приходит в голову до эксплуатации — всего лишь доводы, не представляющие действительность такой, какая она есть на самом деле. Конечно, о последствиях можно подумать заранее, только в момент сильного напряжения никто не думает о последствиях. Никто. И Антон не является исключением из всех «никто». Антон, пожалуй, один из ярких представителей тех личностей, которые думают не головой, а головкой, и думают уже после того, как сделали. И не важно, что именно: заделали ребёнка или купили мороженое, вкус которого противен, но яркая обёртка заставила повестись на уловку маркетологов (то же самое сработало с памперсами и счастливыми карапузами на упаковке, буквально несущими в массы: наши попки мягкие, потому что подгузники хорошие). Подумать о последствиях, итогом которых является собственная кончина, можно было. Антон занимался этим пару раз и даже находился на сальном волоске от смерти (а может и на её волоске), но всегда было что-то, что не давало ему оторваться от земли — то ли гравитация, то ли личное нежелание оставлять мир. В этот раз ему помогла остаться Варнава, работающая в Башне дольше, чем живёт Шастун. Катя работала врачом ещё когда Шастуна в планах не было. Её способность — телесный метаморфоз как свой, так и чужой: подлатать моментально снаружи, остановить внутреннее кровотечение одним щелчком пальцев, срастить все кости взмахом руки и отрастить утерянную конечность хлопком ресниц. 206 костей Антона Катя соединила за три секунды. Мозг ему она, к сожалению, не отрастила. И привести Шастуна в чувства Варнава не смогла. Ни за день, ни за неделю при условии упорной тряски, просьб, разговоров с ним (что были в точности как с богом), пощёчин и оров Паши, который, цитата, сказал: «Тошик, если ты сейчас не перечислишь мне все камни на твоих кольцах, поедешь их добывать». Не поехал. Потому что не перечислил. Благодаря американским сериалам Шастун знает, что лежащие в коме слышат всё, что происходит вокруг. Факт стал аксиомой. Теперь парень знает, что он и тварь, и гнида, и мразь, и пидор. И это только со слов Паши, который готов был в бога уверовать, лишь бы спящая красавица открыла свои глазоньки. Признаки жизни погасшей звёздочки состоят из дыхания, дёргающейся линии кардиограммы и роста ногтей с волосами. С ним разговаривает абсолютно вся команда Вторых, которые приходят либо вместе, либо поодиночке. Их легко опознать по голосам, по характерным привычкам типа бесконечной тряски ногами, как у Эда, или любовью к задеванию всех не приколоченных предметов из-за своей неуклюжести, доставшейся Илье. Если ребята узнаются по голосу, то кто приходит обычно под вечер и сидит напротив кровати до самого утра, не вымолвив ни единого слова, Антон не знает. По шагам определять не научился, а услышать дыхание за писком аппаратуры, которой напичкана вся палата, невозможно. Редкие поглаживания тыльной стороны ладони, тыканье пальцем в щёку, словно проверка на живучесть, и щекотание пяток помогают распознать во всех этих простых жестах Арсения, появляющегося в палате под угрозой пиздюлины от Шеминова, которого такие ночные рандеву не устраивают. Его, кажется, не устраивает ничего, кроме журналистов, готовых лизать жопу, лишь бы узнать что-нибудь о командах, и горлового от Шеминовой — о последнем уже говорит Оксанка, спалившая молодую пару в туалете по пискам Стаса, что любит попиздеть во время секса и покричать, когда его ублажают. Дарина же предпочитает держать язык за зубами или на члене, что очень подходит под её образ любящей довести до белого каления язвы. Прогрессивная, современная семья — сразу видно: жена шкерится за мужем, муж шкерится за начальством. Все убийства суперов называются гуманными. Все их стереотипы — правильные. Все клише — мода. Все проступки караются штрафами, а если закон физики не был нарушен человеком, то супергероя не появится. Антон рушит очередной закон, когда открывает глаза, пытаясь сквозь пелену светлых ресниц разглядеть что-то помимо белых стен. Горьковатый запах медикаментов неприятно забивается в нос, нескончаемое пикание кардиографа выработало рефлекс, и на каждый пик у Антона дёргается глаз, а невозможность пошевелиться селит в только что очнувшемся организме мысль, что белый свет в конце тоннеля — белая палата, после которой будет лишь нескончаемая темнота. Я в Раю? Я же неверующий. Собственные руки не слушаются, вялыми сосисками валясь обратно на постель после попытки их поднять, а голова держится самостоятельно с трудом и невыносимой болью в шее. Антон сдёргивает пластиковую прищепку с пальца, морщась от пищания аппарата рядом, что больше не отслеживает пульс, и с трудом перекатывается на живот, выдёргивая вилку из розетки. Долгожданная тишина убаюкивает, а слабость в теле после короткого напряжения мышц так приятно расползается по всем конечностям, что парень ложится головой на мягкую подушку и не удосуживается даже поводить рукой по постели, проверяя, не обоссался ли он за это время под себя. Оставшиеся силы прилагаются на то, чтоб не заснуть, с чем очень трудно справиться. Шастун тянется к телефону, не успев продрать глаза, хмурится, когда на экране блокировки высвечивается ебало Попова, сфотографировавшего себя так, что в глаза сразу же бросается второй подбородок, а после уже голубые зрачки и надпись на лбу «ты говножуй». Ты членохуй, Арс, —с улыбкой думает парень, игнорируя восьмой час на лице Попова. Открывшаяся камера отражает бледную мину, единственный оттенок которой — чёрный под глазами и красный на щеке от какой-то ссадины. Когда Антон последний раз видел небо, пусть и наполовину перекрытое чужими головами, щека у него не была задета. Вполне возможно, при перевозке не особо ценного груза содержимое повредили. Потому что даже товары с наклейкой «осторожно, хрупкое» зачастую приходят разбитыми. В палате никого. Рядом стоит орхидея, которую он так давно хотел, и лежит пара Сникерсов с лесным орехом. Уголки губ непроизвольного поднимаются вверх, а Антон, как самая чувственная натура, тыкается носом в один из белых цветочков, вдыхая запах, который ему совсем не нравится. На фоне шмона лекарств аромат цветов звучит намного лучше, и Шастун готов отдать всё, что у него осталось, лишь бы сходить в ботанический сад. Вместо сада парень садится на кровать, свешивая ноги к полу, и переводит камеру в режим видеозаписи, в конечном итоге нажимая на большой красный кружок внизу экрана. Бродский просил не выходить из комнаты и не совершать ошибку. Только Антон хуй клал на все просьбы, и будет делать так, как самому того захочется. У него по литературе стояла твёрдая четвёрка только за то, что он вовремя учил стихи и рассказывал те перед всем классом, каждый раз сдерживая улыбку, смотря на одноклассников, которых такие выступления постоянно веселили. Если стоит выше тройки, значит, можно орать во весь голос, выходить куда захочешь и не бояться осуждения. Антон — не Паша, и ему далеко плевать на то, что о нём подумают люди. Антон — не Стас, и он не будет визжать, как припадочный, перекрикивая ложь своей правдой. Антон — Антон. И выйти из комнаты он хотел с самого первого захода в неё. Первое видео заканчивается спустя пару секунд, потому что горло безумно сушит, и сделать пару глотков воды из стоящей на небольшом столике бутылке парень считает своим долгом, снова нажимая на красный кружок. Второе видео обрывается спустя тридцать секунд, потому что жир на лбу и носу слишком блестит, а являться не при параде перед всем народом, в недалёком прошлом являясь примером для подражания — такое себе. —Так, ну… Всем привет, —жест приветствия из двух длинных пальцев на секунду появляется рядом с лицом. —Меня зовут Антон Шастун, сразу же прошу прощения за свой непрезентабельный вид, но вам придётся привыкнуть. Не думаю, что следующая информация будет полезна, она скорее для общего развития. Страшно? Очень страшно. Антон чувствует, как быстро сердце начинает стучать о рёбра, и в последний момент замечает тряску пальцев на руках. Только начало положено, и завершать неначатое будет равно проигрышу. Бросить всё сейчас для Антона сродни предательству, а предавать хотя бы себя, не говоря про свою аудиторию, парень не хочет. Он хочет на немного приоткрыть тяжёлую занавесу кулис Башни, и если кого-то заинтересует — занавеса обязательно распахнётся полностью. —А… В какой-то степени я диссидент, восставший против системы всеобщего блядства, предпочетший сохранить достоинство. Общественное давление и давление места, в котором я работаю, внушает мне, что верность — это распущенность личности. Правительство и медиа превратило население в стадо без чувств и уважения, дабы легче ими управлять, настолько, что то самое население и не замечает, как супергероям запрещается существовать за стенами Башни. Я считаю, что верность завязана на любви к себе, и все просьбы держать рот на замке — измена своей человечности. Так к чему это? Все вредные привычки суперов, даже если они были ещё до того, как ты стал супергероем, караются безумными штрафами и пытаются искорениться всеми доступными способами — наказания, ночные смены параллельно с дневными и вечерними, урезание зарплаты до половины прожиточного минимума, а… Что ещё? Моральное давление, физическое, запреты на продвижение в сетях, ограничение в возможностях или наоборот перегрузка — вот, в принципе, как это работает, если наставники узнают об этом… Ты даже не должен, а обязан избавиться от «плохой» стороны себя, которая не подходит под стандартные рамки порядочного супергероя. Пальцы на телефоне сжимаются едва ли не до треска куска металла, который откроет дверь в новый мир. И Антон впервые за день улыбается этому куску металла, на заставке которого стоит забавная фотография Арсения, по-доброму обзывающего его. —Мне нравится человек, являющийся супергероем, но по законам Башни я не могу даже подходить к нему, ведь должен общаться только со своей командой. А этот человек — не из моей команды. Мы… как школьники встречаемся тайком, каждый раз оглядываясь, когда находимся вместе, чтоб никто нас не увидел. Жёсткие диеты, чтоб только выглядеть здоровым и быть ходячей рекламой спорта, постоянные тренировки для поддержания формы и надежд на улучшения способностей. Способность она… Ну она дана такой, какая есть. И типа её никак не улучшить или наоборот, потому что… Я не знаю почему, —улыбается, смеясь носом. —Я заранее знаю, что меня побьют за мои слова, но Башня — на самом деле не то райское местечко для любого супера, как пишут в рекламах или отзываются. Мы должны говорить о Башне хорошо, потому что она нас кормит. Потому что замыливает критическое восприятие реальности фанатов, из-за чего те слепнут и нормализуют что угодно. А нормализация — это плохо. На всё нужно смотреть с трезвой головой и уметь говорить об этом. Меня зовут Антон Шастун, моя способность — скорость. Я супергрой Башни, участник Второй команды, руководителем которой является Павел Воля, и я не боюсь осуждения. На этом видео заканчивается, телефон отбрасывается к подушке, а Шастун утыкается лицом в ладони, сдерживая слёзы. «Блять, нахуя я это делаю?», —шепчет парень, вжимаясь в один маленький комочек, заваливаясь на кровать, чувствуя всю беспомощность и ответственность за сказанное, за что обязательно получит, если пойдёт против устава. Понимает всю бессмысленность и продолжает делать как ни в чём не бывало, словно его действия могут приобрести смысл, огласку и поддержку. О последнем и думать не нужно, ведь Антон знает: никто его не поддержит. Азамата с третьего этажа, который просто рассказал, как лечат суперов, никто не поддержал, и его не поддержат. —Я всего лишь хочу, чтоб все знали правду, —шепчет Шастун, даже не пытаясь стереть катящиеся по щекам слёзы. —Всего лишь хочу, чтоб дети не били себя током, пытаясь стать как Эд, насмотревшись туториалов… Пальцы сжимаются в волосах, руки разводятся в разные стороны. Пара волосин отрывается с корнем и остаётся между пальцев, а вся грязь тут же марает руки, словно они и без того не скользят каждый раз от количества помоев на них. Антон тихо всхлипывает, пытаясь сожрать себя живьём за свою слабость. Его раздражает всё на свете. Раздражает стук приоткрытой двери о косяк от сквозняка в коридоре. Раздражает своя способность, от которой нет пользы. Раздражает ежедневная рутина, сжирающая вместе с костями. Раздражают фанаты, придумывающие бред похлеще шизофренического. Раздражает популярность, которая только давит на хрупкие плечи. Раздражают запреты и законы, порядки и нравы, мораль и устои, из которых он хочет выбраться и навсегда забыть о них. Его раздражает место, в котором он родился, вырос и живёт. Бесит то, что от него не остаётся индивидуальности, которая раньше фонтаном хлестала в разные стороны. Бесит, что не может просто сбежать, словно его и не было никогда. Бесит, что ничего вечно не получается и всё разваливается на глазах от его минимального участия. Антон ненавидит это настолько, что готов прямо сейчас удавиться всеми препаратами, стоящими на тумбе, лишь бы его только не было здесь. Он настолько ненавидит самого себя и все свои действия, что готов пойти на расстрел, выложив злосчастную запись и сказать всё, как есть, записав ещё целую, блять, трилогию остросюжетного сериала «Где цветёт шило в жопе Шастуна». —Звёздочка, ты чего?.. Антон поднимает голову, по-детски округляя глаза, видя Попова с небольшим коричневым стаканчиком в руках. Он тут же вытирает свои слёзы, прошептав «Арсюш», и утыкается носом тому в живот, обнимая так крепко, как минуту назад рвал на себе волосы. —Как ты? —шепчет Арсений, медленно поглаживая светлые кудряшки, не боясь залезть пальцами в грязные волосы и поводить ногтями по коже, сбивая под ними засохшую корку перхоти. —Прости. Пожалуйста, прости, я… —вновь всхлипывает, сжимая чужую талию сильнее. —Пджи, пджи, пджи. Всё хорошо, слышишь? Я не обижаюсь. Успокойся и посмотри на меня. Успокоиться почти невозможно, но Антон всё равно смотрит, просто задирая голову, упираясь подбородком в живот. Он шмыгает носом, прикрывая глаза, и рвано выдыхает, когда его целуют в лоб, большим пальцем стирая с щеки слезинку. —Нужно сказать Кате, что ты очнулся. Она осмотрит тебя и, возможно, отпустит. —Не говори, —просит парень, боясь отлипнуть от Арсения. Он на полном серьёзе считает: если отпустит, то не коснётся больше никогда; если позволит уйти, никогда больше не увидит; если не скажет сейчас хоть что-нибудь, что точно оставит Попова рядом с ним навсегда, то жизнь схлопнется, а Антон распадётся на молекулы, и про него все забудут. —Свобода — одна из главных человеческих ценностей. Поэтому отпусти, я сейчас приду и составлю тебе приятную компанию, —шепчет Арсений, вновь целуя в лоб, после убирая кудри назад. Это как держать всех на расстоянии вытянутой руки, а потом взять и рядом с каким-то человеком руку опустить. И страшно, и жутко, и весело. И адреналин ебашит так, что на момент кажется, будто сердце не выдержит, и вся оставшаяся жизнь покатится по такой беспросветной пизде, из которой единственным выходом будет падение дальше, пока дно не пробьётся о голову, а вода не наполнит лёгкие, от давления разорвав альвеолы. Всё, что остаётся Антону — уже в пустой палате смотреть, как медленно поднимается пар от кофе, как за окном Башни быстро носятся машины с пешеходами, и как стебли орхидеи медленно покачиваются от сквозняка из коридора. Шастун чувствует себя маленьким ребёнком, которого мама оставила на лавочке возле магазина, а он ждёт её, точно также покачивая ногами и пальцем ковыряя старую краску скамейки, пытаясь себя хоть как-то развлечь. Развлечение настигает парня само, когда телефон вибрирует от оповещения, а при нажатии на уведомление Антона перекидывает в Твиттер, где уже загружается видео с лицом Арсения, выложенное буквально минуту назад. Сердце замирает, громкость увеличивается. —…меня зовут Арсений Попов. Моя способность — полёт. Я супергерой Башни, участник Первой команды, руководителем которой является Станислав Шеминов, и я не боюсь осуждения. Минута длилась запредельно долго. И всю эту минуту у Антона в голове обезьянка хлопала в тарелки. Он пустым взглядом смотрит сквозь экран, думая, что Попов появился точно не в ходе эволюции, а выращен в пробирке и всю жизнь подвергался экспериментам. Это как держать всех на расстоянии вытянутой руки, а потом взять и рядом с каким-то человеком руку опустить. И страшно, и жутко, и весело. Остаётся стоять и ждать, пока он ударит, переборов всю свою нерешительность. И он бьёт. Настолько сильно и метко, что дыхание резко прекращается, а голова трещит, будто её запихали в колокол, а в колокол ударили несколько раз. Это как получить удар по лицу, и ударить в ответ, потому что подставлять вторую щёку — удел слабых. Антон заходит на свою страницу, выкладывает своё видео, почти с точностью до ста процентов копирующее все слова Попова. Быстро оказывается на втором аккаунте, актив которого за эту неделю вырос в разы, и проделывает те же самые действия, возвращаясь на аккаунт Попова, крутя в голове один вопрос: зачем? Я буду держать тебя за руку, даже когда в меня будут стрелять. Я жизнь за тебя отдам, если ты вдруг окажешься на грани смерти. —Я перегрызу глотку Шеминову, если он хоть слово скажет, —хрипит Арсений, возвращаясь в палату раньше Кати. —Думай потише, —просит он, а у Антона от этих слов ползут уголки губ вверх. —Никогда бы не подумал, что ты копрофил. —Иди в жопу. —Если только в твою, —подмигивает Антон. —Нагибайся. —Я сейчас тебя прям здесь нагну, —предупреждает Арс, уже дёрнувшись, потому что Антон на этом останавливаться не собирается. —Хуй свой нагни в обратную сторону и выйди из палаты, не стесняй моего пациента. Привет, дорогой. Как ты? —Катю-юша, —довольным котом улыбается Антон, подползая на кровати ближе к зашедшей с небольшим чемоданчиков Варнаве. —Если у меня голова кружится, это нормально? —Рядом с тобой такой горячий мужик, конечно нормально, —снова подаёт голос Арс, закатывая глаза, когда Катя оборачивается на него. —Ну сотрясения у тебя теперь нет. Давай посмотрим, может просто отвык от света. Из палаты Арсений так и не выходит, располагаясь на подоконнике и внимательно смотря за процессом осмотра, открывая окно нараспашку, потому что стало резко жарко. Он даже в какой-то степени завидует Кате, ведь она может спокойно щупать Шастуна, и даже задрать ему футболку, что сейчас и сделала, чтоб пропальпировать. Что делать будем? Нас теперь четвертуют, —первым подаёт голос Антон, тихо шипя, стоит Варнаве коснуться лопатки. —Больно здесь? —Немного. Мне фиксатор обычно давит здесь, у меня всегда болит, —хрипит Антон, опуская футболку вниз и садясь к Кате лицом, выпрямляя спину, как школьник. А ты планировал что-то делать? Мы уже сделали. Насчёт тебя не знаю, а я планировал не попадаться на глаза Шеминову и не давать интервью. Подольше таким образом проживу, —улыбается Арсений, и по нему видно: ни о чём не жалеет. Почему ты сделал это? Потому что это важно тебе. А узнал откуда? Знаешь, смотреть на лежащее тело не так интересно, поэтому я сначала потусил немного в коридоре, потом сделал себе кофе, а потом услышал, что ты проснулся, и решил просто послушать, что ты будешь делать дальше. И ты сделал. А зная твою нерешительность, я решил просто начать первым, чтоб тебе было проще. Антон смеётся носом, отрицательно мотая головой, когда Катя смотрит с вопросом, стукнув молотком по коленке. Реакция никуда не делась, и Варнаве чуть по лбу не прилетает пяткой, когда она легонько стукнула для проверки нервов. —Поздравляю, вы великолепны. Посиди дома где-то недельку, я скажу Паше. Тебе всё равно нужно восстановиться. Побольше дыши свежим воздухом, грейся на солнышке и поменьше смотри телевизор. Понял? —Понял он, —за Шастуна отвечает Арс. —По питанию есть рекомендации? —Побольше мяса, продуктов с большим содержанием белка и железа. —Мой член подойдёт? —Твой член сейчас уйдёт. Как выходить будешь, оставь палату открытой, здесь потом приберутся, —Катя трясёт перед носом пальцем, и Антон, как щенок, кивает головой, всё смотря на этот палец. Скашивает глаза, стоит Варнаве нажать на родинку на кончике, и смеётся тихо, отстраняясь. Варнава уходит, а Антон падает поперёк кровати, снизу-вверх смотря на Попова. —Что ты там про член говорил? —А тебя только мой член интересует? —Честно? —Антон улыбается. —Да. Он смеётся громче, скручиваясь в комочек, стоит Попову резко оказаться рядом и руками надавить на грудную клетку, из-за чего изо рта Шастуна вылетают писки и просьбы прекратить, ведь голова до сих пор болит. Постепенно тышканья перетекают в поцелуи, от которых у обоих теперь горят губы и быстрее обычного бьётся сердце. Парни отлипают друг от друга только когда белая дверь палаты открывается, а от стен отлетает сдержанный кашель, обычно рушащий всю идиллию. Если бы не две выросшие фигуры в проходе — Арс руку на отсечение ставит — он бы не отошёл от Антона ни на шаг. Молчание неловкое. Даже давящее, как и пиджак Шеминова, подобранный явно не по размеру. Арсений быстро переглядывается с Антоном, после чего только разворачивается и медленно садится на кровать рядом, опираясь на руки. —Привет, —первым начинает Шастун. —Рот закрой, —тут же прилетает от Шеминова, отчего Антон выпадает из мира, ведь обращался он не к нему. —Вы, блять, ахуели?! Ироды! На вас слов русских не хватает, не то что штрафов! Так на английском скажи, —огрызается Арс, отчего парень рядом прыскает, поджимая губы и опуская голову, стоит поймать на себе пристальный взгляд четырёх глаз. Writes na vas ne hvataet, irodi. Тут уже прыскает Попов, быстро посмотрев боковым зрением на Антона. Ему настолько плевать на то, что их будут сейчас отчитывать, что Стас бы сорвал голос от крика. Только руководитель цветёт и пахнет (причём пахнет каким-то спиртовым дешёвым парфюмом, совершенно не подходящим не то что ему, а абсолютно всем), и тирада его обещает быть нудной, эмоциональной и нихуя не поучающей. Перевести тебе дословно, что ты сказал? Ну. Писать на вас не хватает, ироды. Ой. А «слова» как? Words. Похуй, —думают оба, невольно улыбаясь этому. Паша, стоящий рядом, даже не возможно, а с вероятностью в сто процентов хотел первым делом увидеть явно не это. Воле вряд ли хотелось отчитывать сейчас своего птенца, который вроде и прав, а вроде его и поругать надо, потому что закатывать скандалы на публику — неприлично. Но у птенца есть и второй родитель (пусть и не родной), который горлопанит за двоих. —Как, блять, мозгов могло хватить?! Чья это была идея? Твоя? —Стас указывает пальцем на Антона, и тот в свою очередь растягивает широкую улыбку, подтверждая слова мужчины. —Вы понимаете хоть своим изюмом вместо мозга, что будет теперь?! У тебя в голове насрано, а общество и Башня чё-то ему внушает. Посмотрите, какая неженка! Я с кем, блять, разговариваю?! —С всевидящим оком, —улыбается Попов. В паре сантиметров от лица всевидящего ока пролетает связка ключей, на эмоциях кинутая из рук. Только что по воздуху пролетело больше десяти лямов, ибо свою жопу Стас на каком-нибудь корыте возить не будет, а спать его жопа должна обязательно в центре Москвы. Антон вместо того, чтоб подумать своим изюмом про то, что теперь будет, думает про то, что ему не хотелось бы в следующей жизни быть машиной Шеминова и каждый день возить его потную жопу. Особенно, когда есть жопы намного приятнее и мягче. —Так, парни, —наконец-то просыпается Паша, и ему Шастун искренне рад. —Вариантов немного, и у нас вряд ли получится что-нибудь придумать, чтоб загладить это, но делать что-то надо, пока ваши чистосердечные не увидела вся страна. Просто удалите видосы, подождите недельку, а потом всё само забудется. —А чего ты боишься? —обрывает Антон, потому что то, что говорит сейчас Воля, рознится с тем, что он же говорил неделю назад наедине. —Чего ты боишься, Паш? Правды? Так когда правда вся наяву, как вы говорите, и находится в открытом доступе, то и видосики не нужно удалять. Если бы Пашу можно было описать всего несколькими словами, этими словами были бы: «спокойный; белый; стоял; не дышал». Если бы они были в садике, Антон бы принёс Паше шоколадную медальку, на золотой фольге которой стеком нацарапал бы «номер один в двуличии». И пусть Антон и понимает, что выбора у Паши тупо нет и он обязан прогибаться под систему, всё равно в душе становится до невозможности обидно, ведь именно Паша всё это время поддерживал все ебанутые идеи и селил в голове такие же не менее ебанутые решения. —Я за тебя боюсь, придурок. И за твою жопу, которую на раз-два выкинут из Башни, перекрыв любые дороги, —хмурится Воля. —Просто удалите видео, и всё будет хорошо. Скоро об этом забудут. —Интернет помнит всё. —Побухтят и забудут, боже, —цокает наставник. —А иначе? —Что «иначе»? —Что будет, если не удалим? Теперь настала очередь переглядываться Паше со Стасом. Они смотрят сначала друг на друга, едва ли не крутя пальцем у виска, после чего точно такими же взглядами смотрят на парней, которых сами же сделали лучшими в командах. Яблоко от яблони. —А будет вот что, —рычит Шеминов, делая шаг вперёд и сгибаясь пополам, руками упираясь в колени, —сначала вам сделают выговор. Потом мне с Волей за то, что ебалом щёлкали, а не следили за вами так, как нужно было. Потом всем нам четверым выпишут штрафы в измеримости с ценой за твою тупую башку на чёрном рынке. А потом вы, как пробки, освобождённые от мюзле, вылетите отсюда и ни-ког-да больше не вернётесь. Так достаточно понятно? На секунду становится страшно от всего, что говорит Стас. А на вторую секунду приходит осознание того, что не они выбирали стать теми, кем стали. За всех супергероев решали обстоятельства и другие люди, и никогда супергероям не давалось выбора. Понимают это только супергерои, пока у остальных к глазам розовые стёкла подставлены, в определённый момент обязательно разобьющиеся внутрь. —Поймите, нам всем не нужны проблемы. Поэтому мы предлагаем самый простой и оптимальный вариант, который меньшинство посчитает простой ошибкой. Максимум, что будет — штраф. С остальным крупно повезёт. —Потому что у других более умных и образованных людей есть мозг, и они могут им правильно пользоваться! —снова орёт Стас. Лично у Антона уже уши в трубочку сворачиваются от его голоса. И он смотрит на Арсения в недежде найти спасение, получая то, что просит в виде переплетении пальцев рук. Готов? К чему? —не понимает Антон, но на всякий случай берёт телефон в руку — единственное из личных вещей. Когда я досчитаю до трёх, схватись за меня покрепче и не смей отпускать. —В ваших же интересах прислушаться к нашим словам. Один. —Вам, малолеткам, два взрослых человека на пальцах разъясняют что к чему. Я понимаю, Антош, что ты у нас самый обиженный жизнью, самый обделённый и ущемлённый. И мы, так уж и быть, пойдём тебе на встречу и не будем таскать тебя по интервью, продвигать в массы и делать из тебя лидера команды. Вообще всё, что ты скажешь, Паша будет делать. Так ведь, Паша? Паша только поджимает губы, поднимая глаза к окну. Два. —Так ведь, Паша. Но один ёбаный раз можно сделать так, как просят, и впредь не повторять такого. —Ты звучишь очень убедительно, —выдыхает Антон. —И в уши также убедительно ссышь. Только у меня другое мнение на все твои слова. И его я уже высказал, выставив на всеобщее обозрение. Три. Арс резко тянёт за рёбра на себя, и перед тем, как закрыть глаза, Антон видит поджатые губы Паши и полное принятие чужой позиции. Перед тем, как вылететь через окно Башни на свободу, Антон успел заметить поддержку в всего одном кивке, озлобленное лицо Шеминова и угасающие надежды, которые были возложены на них двоих.

***

Вся недельная грязь смывается тёплой водой и гелем для душа с приятным запахом какой-то холодной мяты, который щиплет глазки, когда стекает с волос по лбу, и организовывает зимние Олимпийские игры между полупопий, своим холодом пробивая на слёзы, остающиеся исключительно на ресницах. Антон выходит из ванной, зачёсывая мокрые волосы пальцами назад и подтягивая футболку Попова на плече — тот пусть ростом ниже на пару сантиметров, но весит и выглядит явно массивнее хрупкого парня. Улыбка сама непроизвольно появляется на лице, когда в тёмной комнате, освещённой лишь фонарным светом через окно, Антон видит сосредоточенное лицо Арсения, листающего ленту Твиттера. —Что там? —Ты знал, что Эд с Егором встречаются? —поднимает голову Попов, откладывая телефон на тумбу. —Едва ли не первый. И то случайно. А к чему ты спрашиваешь? —Они тебя поддержали. И Дима. Он вообще женат, как оказалось. И Оксана. Ира, Илья, Серёжа. Все они тебя поддержали, Антон, —улыбается Арс. —Кого-то не хватает или мне кажется? Мужчина тихо смеётся, стоит Антону сесть к нему на колени и сомкнуть длинные руки на шее. —Не хватает, —кивает. —Догадался кого? —Думать особо и не надо. —Все на твоей стороне, звёздочка. Все из наших. Арсений целует острый кадык, цепляя кожу зубами и несильно те сжимая, после с довольным лицом смотря на красноватый след от укуса. Он забирается тёплыми ладонями под свою футболку, оглаживая лопатки, и тянет за собой, медленно ложась на спину. —Знаешь, что это значит? Ты всё это время зря боялся, и поддержка людей, чьё осуждение было для тебя страхом, поможет открыть глаза остальным. Ты сделал всё правильно, Антош. —Но ты же первый выложил видео, —хмурится Антон, цомая в верхнюю губу. —Фактически, все тебя будут считать инициатором. —Я уверен: среди твоих фанатов найдутся конспирологи и теоретики, сформирующие верную цепочку событий. Когда-нибудь, но найдутся. Антону не пятнадцать, но он тает от этих слов, тихо смеясь и цепляя нижнюю губу Попова, несильно кусая ту. Скучал? Очень. Настолько, что даже не замечает, как с него слетает футболка, а тёплые руки Арсения блуждают по телу, задевая соски, рёбра, очертания пресса и ямочки от костей. То, что сейчас будет происходить, небольшими шагами доходит до осознания лишь в тот момент, когда Антон уже без трусов оказывается на животе, а его ноги согнуты в коленях. Арсу открывается сногсшибательный вид: молочная кожа на контрасте света с улицы становится бледнее, чем есть; розовая дырка сжимается от стеснения Антона из-за того, в какой позе он стоит; мышцы на ягодицах гуляют от напряжения, отчего растяжки на бёдрах немного мнутся, деформируясь. Арсений целует прямо в эти растяжки, оглаживая их кончиками пальцев, смотря на них так, будто они — новое чудо света, а он никогда раньше не открывал глаза. —Похожи на трещины на старых картинах. —Что? —со стоном выдыхает Антон, оборачиваясь. —Или на рифлёные следы на песке от волн. —Ты про что, Арс? —Про растяжки, —кивает на бёдра, вновь оглаживая белые шрамы кончиками пальцев. Арсений точно такие же находит на внутренней стороне бёдер, проводя по ним языком. И (он клянётся) совершенно случайно скользит к сжимающейся дырочке, ведя самым кончиком по складкам. Реакция поражает. Арс не ожидал громкого протяжного стона от одного короткого мазка. Попов сам волнуется, но именно стоны, мычания и скулёж Антона помогают ему расслабиться и понять: он всё делает верно. И когда сжимает ягодицы, отчего на коже остаются белые следы, и когда тянет те в разные стороны, языком лаская стенки внутри, и когда ведёт по шву яиц, стараясь не закатывать глаза от вида изгибающегося прям перед носом Шастуна. Тот, словно маленький змеёныш, шипит, сжимая в пальцах одеяло, извивается, тычась задницей в лицо, и просит быстрее, дыша через раз. Оторваться от раскрасневшегося парня заставляет только желание двигаться дальше и отсутствие смазки. Вместо неё из полочки в ванной берётся банка вазелина, купленная по чистой случайности пару месяцев назад. И именно сейчас Арсений рад этой покупке как никогда. Он смазывает один палец, перед этим попросив лечь Антона на спину, чтоб по эмоциям понимать, больно тому или нет, и плавно скользит на одну фалангу внутрь, проводя кончиками пальцев по члену, дёргающегося под рукой. Все вопросы о половом опыте отпадают, ибо сейчас совершенно не до них: Арсению хочется наблюдать именно за тем, как под ним извивается парень, как он скулит от его действий, и как льнёт к нему ближе, ногтями впиваясь в запястье, царапая кожу. Когда четыре пальца без размера входят в растянутую дырку, а Шастун, смотря шальным взглядом в голубые глаза, просит заменить пальцы членом, Арсений, словно под гипнозом, слушается его, смазывая собственный дёргающийся член. Он вставляет сначала только головку, дав время привыкнуть и, заметив сдержанный кивок, толкается до основания, гладким лобком упираясь в мягкие ягодицы. Если б рядом был диктофон, Арс бы записал стоны своего мальчика, и когда того не будет рядом, переслушивал бы те. Если б он был режиссёром, пригласил бы Шастуна сниматься в порно и сделал бы своим единственным любимым актёром. Если б Попов был астрофизиком, он бы свою звезду назвал именем светловолосого парня, обвивающего длинными руками шею и цепляющего нижнюю губу, проталкивая горячий язык в рот. Вместе всего этого, что никогда Арсений не сделает, он двигает бёдрами быстрее, возвращая руку на член Шастуна, и остраняется, покрывая личико мелкими поцелуями. —Ты самое лучшее, что появлялось в моей жизни. —Ты сейчас решил об этом сказать? Лучше поцелуй меня. —Извини, ты неделю без сознания валялся, у меня возможности не было. Антон крякает, валясь на спину. Сжимает в кулаках одеяло, подмахивая бёдрами, и втягивает живот, чувствуя, как у него зрачки расширились от стона Попова. Скала, только и умеющая, как скрываться, обваливается на глазах, превращаясь в небольшую горку со сгорбленной спиной, растрепавшимися волосами и красным лицом. Антон это лицо притягивает к себе ближе, утыкаясь лбом в лоб, и смотрит в глаза, прося двигаться быстрее — желательно так, как Шастун обычно носится. Собственный член пульсирует, естественная смазка запачкала плоский живот, а белая капелька спермы уже начинает показываться в уретре. Шастун вскрикивает, стоит Попову пару раз толкнуться до основания, выйти, оставив внутри только головку, и вытащить вовсе, дыша через рот. Шастун дёргается от того, что два члена соприкасаются, а Арс начинает водить по ним кулаком, сдерживая свои рваные стоны. Парень кладёт руку на жилистую руку мужчины, приподнимается на локте, цепляя тонкие губы, и сжимается, глуша громкий стон мычанием, когда две струи тёплой спермы выливаются ему на живот. —Теперь если на тебя ультрафиолетом посвятить, то он покажет, что живот грязный, —задыхаясь, шепчет Арсений, целуя взмокший висок своего мальчика.