Тепло

      — Ну что, казак? Навоевался?       Голос у Тоши был весёлый, а сам он улыбался. Не спеша вошёл в просторную белую комнату. Он до сих пор не мог привыкнуть к такому количеству света и ярких вещей в местных домах. Так много белого, траурного для них цвета, в первые дни ощущалось очень странно: рубахи на мужиках, платки и кофты на девушках и женщинах, украшенные лишь замысловатым вышитым узором. Белые стены домов... От того, наверное, комнаты, несмотря на большое количество в них громоздкой мебели, выглядели более большими и просторными. Иллюзия света и не более. Сейчас, поздней осенью, он тонкими солнечными лучами проникал сквозь маленькие окошки. Ноябрь... А уже так зябко, словно январь у них. Хиджиката прошёл в комнату и запер за собой дверь. К ним тоже пришлось привыкать. Чёрные, большие и скрипучие, они словно были своеобразными вратами в местный ад. Они не шли ни в какое сравнение с их бумажными, светлыми, сквозь которые проникал каждый лучик света. Хиджиката не признавался себе, что слишком уж скучал по подобным мелочам.       — Давай! Просыпайся! Ко мне, давеча, — вот, он уже начал говорить как местные, — не труп принесли, а живого человека.       Фукучо тормошил полутруп за плечо, вызывая этим болезненный стон. Что ж, он не единственный на сегодня будет. Слышалась вялая возня в постели, какие-то тихие местные ругательства, а затем из-под складок одеяла появилась весьма помятая, в некоторых местах окровавленная, моська. Пострадавший несколько долгих мгновений смотрел на спину пришедшего, вслушивается в звук рвущейся ткани. Зачем? Что он делает?       — Холодно, — проговорил на родном языке, не имея ни желания, ни сил переводить на местный. Да и смысла в этом особого не было.       — Конечно холодно, — фукучо, а теперь просто лекарь, усмехнулся и потянулся за близстоящим стулом. Высокие столы и стулья — единственная нужная мебель, оценённая им почти сразу. Земляные полы летом тоже холодные, но не так, как сейчас. Ноги порой просто отмерзали, если не носить тёплых носков. Сидеть на полу было бы исключительно плохой идеей.       — Мне тебя в лихорадке и без сознания принесли. Думал, помрёшь, а нет... Только жар.       Он сел на стул, который уже поставил у изголовья постели, нагло откинул одеяло и потрогал чужой лоб.       — Ещё не прошёл. Чуть позже травы выпьешь. Должно полегчать. А пока задирай рубаху. Боевые раны посмотрим.       Тоши встал, отошёл к столу смочить белую ткань, оставляя парня на несколько минут наедине со своими мыслями, даже можно сказать воспоминаниями. Он слышал, знал, что произошло на хуторе: как старики расправлялись с пленными, как смилостивились над ними и не расстреляли. Много в станице об этом гутарили, сокрушались, что не погнали этих нехристов по посёлкам, чтобы народ им мог в глаза посмотреть, лично расправиться, злость выместить.       — Да, какие там боевые...       Голос у «казака» был совсем сиплый, а сам он, казалось, покраснел пуще прежнего. Тоши отметил боковым зрением, как тот неторопливо завозился, скидывая тёплое одеяло, без которого, казалось, в этом суровом климате с наступлением холодов выжить просто невозможно. Когда Хиджиката повернулся, Рёма уже поднял белую рубашку, и взгляду открылись ярко-красные полосы запёкшейся крови. Он, ещё немного помедлив, приспустил штаны. Верх ягодиц тоже помечен красным. Тоши не мог сдержать ухмылки, глядя на это.       — Даже смотреть в глаза мне не хочешь.       Он сел и начал промокать пропитанной водкой тряпкой раны. Подобный алкоголь здесь был дешёвый и градусов в нём больше, чем в их саке. Хиджиката пил его с трудом.       Слышалось болезненное шипение, видно, как «пациент» ногтями впивался в матрац. Ничего, заслужил.       — Тише, тише. Я ведь только начал, — сказал он специально деланно ласковым тоном, будто издеваясь. — Зато живой. Попадись ты мне такой в Бакумацу, даже разбираться бы не стал. Или сам прикончил, или самому шанс предоставил.       — Да уж лучше... сеппуку твоё, ай!       Он явно стискивал зубы, чуть елозит ногами по кровати. Постельное бельё собралось в ногах в большие складки.       — Поосторожней можно? Я всё же ещё живой!       — Тебе ещё перебинтованным ходить. Терпи.       Уже новый, чистый кусочек тряпки коснулся верха ягодиц. По коже побежали мурашки. Тошизо мельком глянул на поясницу. Ничего. Но всё равно бить настолько сильно — неправильно. Видно же, что чисто физически слабее всех этих казаков. Не выдержит.       — А знаешь, Рёма, это довольно удобный вариант пополнения отряда. Жаль, я раньше не знал о таком способе. Даже наши, самураи, — он хмыкнул, не думая, что подобное название применимо к подлым выходцам из Чошу, — жить хотели. Возможно им стоило подарить второй шанс и заодно мозги на место вставить, чтобы против законной власти не шли.       Тоши слабо похлопал по скрытой одеждой части мягкого места. Тот угрюмо молчал и никак это не комментировал. И вообще, он сегодня очень тихий. Не столько из-за жара и поганого самочувствия, сколько из-за подбитой гордости. Конечно, дома вершить революции и общаться с важными людьми, иностранными торговцами, создавать собственную компанию, а здесь сидел в холодном сарае и слушал звуки хлёстких ударов, ожидая, когда окажется на месте товарища.       — Приподнимись.       Хиджиката потянулся за чистой, длинной тряпкой. Те, перепачканные в крови, уже валялись на столе. Позже выкинет.       — Меня... Когда поправлюсь... На фронт отправят?       Сакамото приподнялся на локтях, повернул голову и наконец посмотрел прямо в глаза Хиджикате. В его взгляде был заметен страх.       — Нет. Они мне оставили тебя на честное слово. Это их война, революция... А ты полез в неё, непонятно зачем. Отвоевался уже. Хватит.       Движение за движением, медленно алые щиплющие полосы скрылись за белой тканью. Рёма слегка поморщился       — Останешься со мной и тише воды, ниже травы. Таков уговор был. А иначе, — он усмехнулся, — я знаю, как тебя успокоить.