Четырнадцатый

      Он очнулся на твёрдом прозрачном веществе, отражавшем яркие лучи света. Яркая чаша была глубокой и очень скользкой, при всём своём желании он никак не смог оттуда выбраться. Ничего не помня о себе, о мире, что его окружает, он сидел до самого восхода луны, изучая внимательно своё тело и чашу, что была более скучной, чем он сам. Словно маленький ребёнок, он искал что-то, что никак не мог вспомнить и не находил. Встать получилось не с первого раза и даже не со второго, скользкий материал не желал отпускать его, несмотря на упрямое упорство.       Под собой он заметил вплавленный меч, с волнистым лезвием и квадратной цубой, с эфесом, обёрнутым в кожу. Как бы он ни старался, он не мог даже выцарапать его, не то что разбить стекло. В большом разочаровании он решает придти сюда позже, когда всё более-менее прояснится (и когда слой стекла уберётся сам).       Он приспособился ходить по этому странному стеклу, поймав нужный баланс, буквально паря над ним — как оказалось, это было ему знакомо. За края чаши не смог выйти, во-первых, из-за склона, во-вторых, его не пропускала невидимая стена, в-третьих, ему самому не хотелось выходить, видя толпу всяческих разнообразных тварей.       Все они скалились, провожая своими взглядами его фигуру из любой точки. Он сглотнул и решил, что будет слишком обидно умирать вот так, только начав свой путь, от лап неизвестных животных. Прищурившись, странник увидел, что животными их назвать было сложно, ведь у многих видны кости и гнилая плоть с полуотвалившимися шкурами разных окрасов, а остальные были покрыты шипами и твёрдой даже на вид кожей. Как это объяснить логически, он не знал, однако интуиция — странник верил что это она, — буквально сигнализировала под ложечкой, что причина их вида очень нехорошая.       С удручением вернувшись в начало своего пути, он осознал, что всё, что ему оставалось — это попытки (нет, действие, обязательно к применению, определённо) вытащить меч из плавлёного стекла, чтобы иметь надежду на защиту. Как известно, надежда умирает первой, а дело доводит до конца упорство.       Перепробовав все варианты, странник плюнул на свои надежды и полностью сконцентрировал всё своё внимание на мече, мысленно призывая его сдвинуться хотя бы на сантиметр.       Только сам меч проявил истинное равнодушие к попыткам обеих сторон, ровно до тех пор, пока его всё не достало.       И он обратился к стрёмному двуногому, чьё назойливое внимание его дико раздражало:       «Эй ты!» — двуногий понял его и в удивлении выпучил глаза.       «Давай, вытягивай меня отсюда», — он, видимо, перестарался, раз двуногий отсел от него подальше, совершенно не проявляя желания вызволять его из стеклянной ловушки хитрого кремния.       «Да, ты! Всё приходится делать самому», — всё приходится делать самому, эти глупые хосты вусмерть ему надоели. Что удивительного в том, что меч с ним начал разговор, пусть скажет спасибо что начал.       Кто бы знал, как его это достало! Тупой двуногий, тварюшки, которых наделали эти недовысшие в порывах ненасытной страсти, всё время пытающиеся его сожрать, эти самые двуногие, которые не понимают посылов уйти подальше от него. Эти полукровки от недовысших, у которых маленькое серое вещество заменяется на зелёное. Вот что за недоразумение! Стоило подкопить силы и разорвать к сехритам ту тварь и закопаться в песок, как этот самый песок расплавил тот двуногий вместе с тварюшками, закрывая навечно в стеклянном гробу. И ладно бы, но как быть без его прекрасных ножен! Самые уютные, идеально подходящие по размеру ножны! Ещё его невозможно было вытащить оттуда без его на то желания! Как их не хватает… А это недоразумение из рода человечков, как они себя называют, их уничтожило. И как теперь быть? У достойного приличного меча должны быть не менее достойные приличные ножны! Хорошо что создавший его мастер был прозорливым и воистину гениальным среди своих собратьев и прикрепил оптимальный шаблон ножен, который ещё нужно воплотить в жизнь. Ох, пусть этот мастер выйдет за свои пределы, такой талант не должен пропадать в неумолимом механизме перерождения! «О бог Ушедших, — взмолился меч, — прими эту скромную молитву от твоего верного последователя! Пусть мастер, создавший меня, останется в твоих чертогах и будет и дальше творить великое!»       А пока нужно сделать, пусть и простые, но надёжные ножны. Меч оценивающе пригляделся к будущему хосту: высокий рост, хитрые черты лица и, — о ужас, — тощее телосложение. Как он выживал с такими данными, если любой средний ветер мог запросто его сдуть с лица пустыни, а солнце сжечь в длинный день? Значит ножны добыть не сможет. Маргуров с таким телом не победить.       «Эй, Высшие, дайте мне другого хоста, прошу!» Но Высшим не было дело до этой пустыни, следственно, молитв из этой местности они не принимали.       Сам же «стрёмный двуногий» мысленно удивлялся, смотря на меч, который ярко засветился, ослепляя его глаза и всю округу. Он открыл глаза только после затухания свечения и ему предстало удивительное зрелище, узрев которое, он громко сглотнул. Тёмное стекло чаши исчезло, оставив после себя только фиолетовый от солнца песок, на котором он и сидел на коленях. Меч был воткнут рядом с изящными синими ножнами со вставками из тёмного стекла. Сам он стал тоньше, убавив в длине на три ладони. От облегчения он упал лицом в песок и зарылся в него ладонями, то разжимая их, то сжимая до боли. Он был так счастлив, что не умер, что даже не заметил голоса в голове, что настойчиво говорил, обращаясь к нему:       — Двуногий, я теряю терпение! Хватит радоваться, хватай меня и ножны и беги! Сейчас сюда подтянутся более сильные тварюшки, чем те, которые сторожили тебя. Вот же ж блаженный, — этот почтенный, так уж и быть, выберет этого двуногого своим хвостом, мысленно сетуя.       И его резко ударило маленьким зарядом тока так, что он от неожиданности вытянулся на песке во всю длину. Как-нибудь пожаловаться и возразить голосу не получилось, на него уже нацелилась тварюшка, напоминающая шар с шипами, которая надвигалась прямо на него. Времени на раздумья не было — он, прихватив меч и злополучные ножны, дал дёру, да так резво, что аж песок взметался пылью за спиной.       — Хорошо бежишь, но он быстрее, — голос был жесток в своей правде.       Он осмелился обернуться.       Действительно, шарообразное нечто его настигло, набирая по метру в каждые десять секунд. Но он не желал сдаваться так просто. В попытке поднажать и вырвать себе шанс на жизнь, он неожиданно почувствовал ту холодную и неповоротливую силу у себя в груди, от которой спускался холод к его ногам, делая их более выносливыми и даря новое дыхание, раскрывая резервы, глубоко запрятанные с самого рождения.       — Так дело не пойдёт, ты вымотаешься быстрее, чем он догонит тебя, — слегка встревоженно сказал меч, выглядывая из ножен на один цунь, давя оппонента силой души. Тот остановился и заревел раненным зверем. Меч по внутренней связи приказал остановиться двуногому. Существо, казавшееся шаром, оказалось животным, чем-то похожим на ящерицу, покрытую толстыми шипами, коричневато-жёлтого цвета кожей и длинным шипастым хвостом. Ящерица сливалась с песком, становясь почти невидимой в знойные дни. К её огорчению, вечер обнулил все шансы оставаться невидимой для жертвы. Ясно понимая ситуацию, она приготовилась к отчаянному рывку.       — Двуногий. у нас обоих проблема.       — Интересно, какая из, их тут, видите ли, много, — конечно, грубить своему жестокому благодетелю опасно, но привычка.       Он был прав. К наступлению ночи пустыню накрывала тревожная тишина, готовая мгновенно прерваться из-за неосторожного движения. Их гонка с ящерицей привлекла других хищников, которые сейчас прокрадывались к ним под покровом сумрака.       — Оставь эту шушеру, ящерица намного опасней. Молохаи — короли знойного дня, песчаные бандиты. Высасывают всю энергию жертвы шипами и раздирают оболочки хвостом с ядом Проникновения. С их представителями всегда находятся падальщики, которых они тоже убивают.       Хищники уже взяли их в кольцо и ждали кровавое шоу. Ящерица высунула язык, пробуя воздух на вкус.       — Хорошая новость. Молохай возьмёт лишь энергию, а вот падаль — оболочку. Плохая — ты не выживешь. Неприятно было познакомиться.       Меч съязвил специально, в желании проверить, из какого теста слеплен этот двуногий. Он не будет помогать слабовольным и никчёмным попрошайкам.       — Ладно. Тогда прости меня за грубость, — двуногий вынул его из ножен и встал в боевую стойку, ожидая нападения. Меч был возмущён, но не удивлён. В наличие высокой воли он был уверен, ведь это основа выживания в этом заброшенном мирке. Но встать так перед хищником и его свитой — чистой воды самоубийство. Меч про себя вздохнул, этот двуногий даже встать в нормальную стойку был не в силах.       — Всё приходится делать самому. Ты так отрежешь себе конечности, чем врага убьёшь, позволь мне взять тебя под контроль.       — Что?!       Нормально ответить он не успел, окутываясь пурпурной дымкой, которая, подчиняясь чужой воле, стала двигаться в сторону падальщиков, которые не стали дожидаться своей смерти, мгновенно напав.       Двигаясь плавно, кружась, как лист в воздухе, он выверенными движениями отсекал конечности, когти, хвосты, меняя положение тела будто в танце, отталкиваясь от голов и лап, кружил юлой, лишая жизней ещё больше противников, чем до этого. Тёмная кровь испарялась в воздухе серым паром, стремясь к безучастному ночному небу, некоторая часть впитывалась в меч, заставляя сиять ярче.       Однако всё так просто однозначно быть не могло. Костяной хвост росчерками атаковал пурпурную фигуру, которая уклонялась от ударов с равной скоростью.       — Двуногий, ты там как? Если слышишь, то хорошо. Молохай впитал большую часть энергии убитых и сейчас нацелился на нас из-за конструкта управления. Если хвост попадёт по нам, то конструкт исчезнет, а ты ослабеешь и станешь добычей.       — Есть. Пока я буду разрезать шкуру ящерицы, ты должен будешь максимально концентрировать свою энергию, чтобы принять чужую и использовать её для своего усиления. Но есть проблема.       — Какая же? — о боги, дайте ему сил, он думал, что сейчас умрёт от перегрузки и разрыва своих мышц, но, к его облегчению и шоку, повреждения убирались регенерацией организма без участия сознания.       — Заметил-таки. Регенерацией, которая убирает повреждения, пока в них есть энергия, обладают все живые и неживые существа.       — Именно поэтому ты хочешь повредить шкуру молохая, — понял план он.       — Не только. Молохаи — это сосуды с собираемой энергией. Как только он разрушится, энергия высвободится в пространство, где может впитаться в ещё незаполненные сосуды. Готовься.       И он правда пытался готовиться, энергия немного сжалась и тут же ударила в стенки.       — Совсем отвык, что такие базовые знания двуногим не дают.       Конструкт в четыре движения разрезал противника, а меч поглотил высвободившуюся энергию. Его больше ничего не удерживало и, рухнув на колени, он спросил:       — И это всё?       Меч ненадолго впал в осадок. Двуногий, ты серьёзно? Мы порубили кучу врагов и убили их предводителя, а он знатно поел. Порой он не понимает логику этих двуногих.       — И чтоб ты знал, меня зовут Бай Шеньян, — да, он долго выбирал себе новое имя, суть которого — отображение его нынешней личности. Шеньян цепко наблюдал за собеседником, пока тот кружил, видимо, в раздумьях до представления. Сейчас он хотел увидеть и услышать его реакцию на своё имя.       — И сошлись далекое Небо и тяжёлая Земля, и породили они в этой равной битве человеков и разных созданий чудных. Ты представился так.       Шеньян покраснел. Чтобы выбрать себе имя, он тщательно слушал отголоски минувшего и в них нашёл себе определение, но никак не мог ожидать, что в них есть такой смысл. Его лицо заливали краски стыда и смущения.       А меч про себя думал, что ему никогда не понять их логику, видя такую реакцию на значение имени.