Гиппократы

Все города были похожи один на другой, словно горошины из одного стручка. Улочки, по старинке мощеные камнем, перетекали в асфальтированные дороги и обратно — без всякой симметрии или логики, будто пороги горных рек вдруг открывались за очередным поворотом. Низкие, выкрашенные в яркие цвета здания ловили солнечные лучи и открывали вид на площадь, увенчанную короной величественной церкви, — а вокруг придворной свитой толпились столики уличных кафешек, от деревянных до пластиковых, за которыми после мессы собирались посплетничать добродетельные кумушки. Даже Богота, до сих пор пугавшая шумом машин и несмолкающим гулом голосов, Богота, где в одном небоскребе центрального района жило больше людей, чем во всем Тринидаде, сливалась в серую массу цемента, стекла и стали и манила отдаленными районами со все теми же невысокими домами, и той же церковью, и той же площадью с россыпью вечно занятых столиков. Совсем как дома, или в любом другом городке предгорий, где в часе езды в любом направлении начинались поля и усадьбы. Ржали лошади, шелестела трава, смеялись рабочие, собирающие кофе и сахарный тростник или выпасающие овец и коров, и, совсем как в усадьбе Бланко, вечерами светились окна господского дома, и звенели струны гитар и бандол, и пахло дымом и жаренными на костре мясом и кукурузным хлебом. Димас осознавал, что это все просто иллюзия, что он просто видит лишь то, что хочет видеть, — или то, чего не может не видеть, — но осознавал как-то отстраненно, будто снова читая о подобных вещах в учебнике за третий курс. Но он все равно сбежал из столицы, как до того сбежал из Тринидада, сбежал на побережье, в разноязыкую толпу туристов, под грохот бесконечных фейерверков и стук креольских кастаньет. Но мощеные колоритно выглядящей и более удобной брусчаткой улицы все так же приводили его к неизменным площади и церкви, а с веранд гостиниц он вместо моря будто наяву видел фонтан, в который со злости чуть не окунул Клару в день открытия отеля «Бриньон». И Димас нигде не задерживался, перебираясь из города в город, из отеля в отель, — почти бездумно, механически. Самолетом? Поездом? Машиной? Он не помнил, не запоминал. Покупал билеты, выписывал чеки, заходил в отделения банков, чтобы снять деньги, что-то ел в гостиничных ресторанах, бродил по улицам, послушно следуя указаниям очередного аниматора или простого прохожего, даже, кажется, купил какие-то рассчитанные на иностранцев сувениры — и отчаянно старался не вглядываться в лица окружающих людей. И только в голове все время звучал мелодичный сильный голос, манящий, дарящий и покой, и наслаждение, зовущий, будто песня сирены, — в то, что ушло навсегда, к его собственной личной пропасти. Очередной случайный поворот открыл очередную случайную дорогу, почему-то снова уводящую в предгорья. Водитель нанятой машины время от времени бросал короткие, но эмоциональные фразы о прекрасной природе, конных прогулках и уникальном расположении отеля, который уже раскусили туристы, — море, мол, много где есть, а такие леса и такие скалы попробуй найди, а если в голову вступит блажь, то до побережья не так уж и далеко, можно прокатиться на пару дней и, устав от толпы, снова вернуться сюда, где ярче солнце и вкуснее ветер. После очередной порции осанны в адрес местных красот этот патриот малой родины ненадолго замолкал, а потом принимался едва слышно мычать в такт передаваемой по радио мелодии, будто собираясь с мыслями для нового захода. Когда зазвучали первые ноты «Я по тебе скучаю», Димас не сразу сообразил, что это не давно привычная слуховая галлюцинация, а реальность. Реальность, в которой существовали шум дождя за приспущенным стеклом и едва слышное басовитое «м-м-м». — Переключите! — резко воскликнул он. И добавил, постаравшись смягчить голос: — Будьте любезны. — Как скажете, — неодобрительно пробурчал водитель, подкручивая тюнер. — Но по мне, от американской попсы и так никуда не деться. А тут какой-никакой, а наш хит, да еще и победитель. Поднадоел уже немного, спору нет, ну да скоро еще выпустят. Димас совершенно растерялся. Ему ни разу за все это время не попадались по радио песни Айде, как и люди, эти песни обсуждающие. То ли везенье, то ли, наоборот, неудача, но теперь он не представлял, как реагировать. На слова, на интонации, на легкую гордость, ту же, что звучала в туристических пассажах и что теперь вызывала странный отклик внутри, но более всего — на очевидное незнание. Димас не сразу сообразил, что впервые за последние два месяца так остро чувствует хоть что-то, кроме привычной тоски, — пусть даже это всего лишь растерянность. От необходимости отвечать его избавили несколько экспрессивных ругательств и визг тормозов. — Простите! — извинился водитель то ли за неудобство, то ли за лексикон. И кивком указал куда-то вперед, хотя из-за стены дождя все равно ничего не было видно. — Вот ведь остолопы криворукие! Привыкли по побережью раскатывать. А как небольшой подъем, да еще и в дождь… — он махнул рукой, отстегнул ремень безопасности и открыл дверь машины. Димас, сообразив, что впереди произошла авария, автоматически выскочил следом за ним. Просто по привычке: ему уже случалось присутствовать на дорожно-транспортных происшествиях, в том числе и в качестве врача, хотя вообще-то это был не его профиль. Но если тебя после института пусть даже ненадолго закидывает в отдаленные районы колумбийской сельвы, где слова «карета скорой помощи» употребляются чуть ли не в прямом смысле, поневоле станешь на все руки мастером. Однако, уже поднявшись в полный рост, Димас застыл на месте. Теперь даже сквозь пелену дождя он отчетливо видел и рухнувшее на дорогу дерево, и темный силуэт вроде бы не покореженной машины. Огня не было, как и характерного маслянистого запаха разливающегося горючего — ситуация не выглядела серьезной, — да и, как бы там ни было, при той аварии он все равно не присутствовал. Но, тем не менее, он застыл, снова оглушенный воспоминаниями. Холодные струи дождя скользнули за шиворот, немного отрезвив. Вернув в реальность, в сегодняшний день, где что-то скрипело, и суетились люди, и из какофонии звуков время от времени выпрыгивали знакомые слова вроде «аптечка», «бинт», «врач», и кто-то нуждался в помощи. И Димас буквально заставил себя сделать первый нетвердый шаг, покачнулся, чуть не потеряв равновесие, — а потом перед глазами вдруг всплыл не вспоминавшийся с ранней юности латинский текст. «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного…» Ремень безопасности изрядно помял водителю встретившейся с деревом машины ребра, так что его и в самом деле стоило отвезти в больницу на рентген. Сам водитель при этом сидел все на том же месте — правильно, между прочим, делал, — и был абсолютно и очень не шокировано спокоен, и даже пытался успокоить своих суетящихся пассажиров. Основной шум и суматоху производили именно они, точнее, один из них, тот, что постарше, хотя как раз он-то абсолютно не пострадал. У того, что помладше, был рассечен лоб. Количество крови и быстро формирующаяся гематома и в самом деле впечатляли, но царапина была поверхностной, а вот легкое сотрясение, скорее всего, все-таки имелось. — Вы точно знаете, что делаете? — настойчиво спрашивал нервный пассажир. Видимо, уже не в первый раз, просто Димас только теперь его услышал. — Я врач, — процедил он сквозь зубы и — по недавно сформировавшейся привычке — не поднимая головы. При этих его словах молодой человек с залитым кровью лицом почему-то резко дернулся. Димас удержал его на месте — чуть резче, чем следовало бы. — Не трясите головой, вам это сейчас может быть вредно. — В отеле хороший медпункт, — сообщил водитель. Тоже, похоже, не в первый раз. — И хороший рентген, — он усмехнулся. — На этом участке аварии не редкость. Освещение — сами видите, — он чуть повел подбородком. — Точнее, не видите. Тьма ведь кромешная. Димас поднялся с корточек и повертел головой, отыскивая куда-то пропавшего водителя собственного такси. — До усадьбы всего несколько минут ходьбы, — услышал он все такой же спокойный и успокаивающий голос. — Если по тропинке напрямик. Подъезд чуть дальше. Не беспокойтесь вы так, сеньор Хименес. Хименес этот, между тем, успокаиваться явно не собирался и лихорадочно — и довольно бестолково — стирал кровь с лица своего молодого спутника. Димас вздохнул и вернулся ближе к машине. — В самом деле, сеньор… — начал он. Но продолжение застряло у него в горле. Теперь, когда немного смыли кровь и когда он действительно смотрел именно в лица этим случайно встреченным людям, света в салоне оказалось достаточно, чтобы узнать молодого человека. Это был Рикардо Дюран.

* * *

Остаток пути Димас провел в полной прострации, хотя и изрядно отличающейся от той сонной одури, к которой он за последний месяц уже привык. Он смутно помнил машину, вырулившую из того самого подъезда, который «чуть дальше», как и последовавшую суматоху, хотя принимал в ней относительно деятельное участие — подозрение, что у водителя все-таки треснули ребра, не позволило пустить на самотек его погрузку в другую машину, — и едва ли заметил перемещение в ярко освещенный холл отеля, хотя после дождливой темени свет должен был ослеплять. Все это время Димас был занят тем, что не смотрел на Рикардо, — и не прервал это занятие даже тогда, когда последний со товарищи скрылся из виду, отправившись в местный медпункт. Портье вежливо произнес: — Вам принесут в номер горячий чай. Или, может быть, грог? После такого-то душа. И только тогда Димас наконец очнулся. И осознал, что промок почти что до костей. Хотя холода все равно не чувствовал. Очевидно, зарегистрироваться он тоже уже успел. Оставалось надеяться, что он — точно так же, автоматически, — все-таки расплатился с таксистом. Совет был недурен, и Димас, твердо решивший не прикасаться какое-то время к алкоголю, дабы не усугублять свое и без того далекое от адекватного состояние, почти дрогнул. Ведь в самом деле, грог сейчас — нормальная, чисто медицинская мера. А заодно поможет заснуть. И забыть. О голосе, что постоянно звучит на краю сознания, но уже никогда не окликнет его на этой земле; о дальней, испепелившей другую дорогу аварии, которая для некоторых счастливчиков еще не стала реальностью; но больше всего — о собственных глупости и тщеславии, о которых он особенно старался не думать и о которых навязчиво напоминало само присутствие Рикардо. — Благодарю вас, только чай, — в конце концов процедил Димас. К счастью, портье не стал настаивать. В номере Димас сделал над собой титаническое усилие и все-таки встал под горячий душ. Он по-прежнему не ощущал холода, как, впрочем, и тепла, и даже покалывания в кончиках пальцев — просто знал, что оно должно быть, — и по-прежнему просто механически совершал нужные движения, правда, на этот раз хоть и продиктованные разумом, но выходящие за рамки базовой необходимости. Но зато он чувствовал присутствие Рикардо. Через стены, через полы, потолки, этажи и комнаты — чувствовал. Хотя прежде почти не знал этого человека, тот был коллегой Айде. И ее другом — а может, и чем-то большим, Димас так и не решился задать этот вопрос. Но помнил впервые в жизни накрывшую его волну оглушающей ревности — когда Айде, рассказывая о времени, проведенном в столице, сожалела о том, что этот человек ушел из ее жизни. А ведь до того момента Димас был искренне уверен, что не ревнив. Неожиданно энергично растираясь полотенцем, он попытался припомнить все, что слышал о тех событиях. Рикардо проиграл в конкурсе — жюри выбрало композицию, сочиненную Мемо Агирре, — и… кажется, разочаровавшись в своих амбициях, уехал с каким-то случайным, но весьма состоятельным знакомым, которого встретил в бассейне отеля. Н-да, звучало довольно… пошло. Димас давно взял себе за правило не осуждать образ жизни других людей, каким бы тот ни был, а кроме того, он недавно на собственном опыте убедился, каким обманчивым бывает поверхностное впечатление, — и этот урок был весьма болезненным. Да и какое теперь имеет значение эта история, что бы за ней ни крылось? Да, Рикардо раздражал его, но не как возможный прошлый соперник, а как живое напоминание о том времени, когда сам Димас делал глупость за глупостью и был откровенным идиотом, воспринимающим окружающий мир исключительно как зеркало для отражения своей сиятельной персоны. Раздражал, как живое напоминание о том времени, которое Димас упустил, украл у самого себя и собственного возможного счастья, такого короткого, как оказалось, а ведь могло бы быть хоть немного иначе. Это раздражение оказалось достаточно сильным, чтобы пробиться через апатию и тоску, через отдающую безумием нужду снова и снова тонуть в невозвратном прошлом. Но ведь само оно тоже принадлежало прошлому. В настоящем ему не должно быть никакого дела до, похоже, еще не знающего о смерти Айде Рикардо Дюрана — и его спутника, кем бы тот ни был. Так что, вероятно, разумнее будет просто уехать.

* * *

— Вы позволите? Димас обескураженно поднял глаза. Этого сдержанного мужчину средних лет — где-то годиков на восемь-десять постарше его самого — он не узнал. Но совсем уж невоспитанным хамом незнакомец не выглядел. — Простите? — Именно это я и хотел сказать. Вернее, я хотел поблагодарить вас за помощь. И принести извинения за свое поведение — если, конечно, в этом есть необходимость. Боюсь, я вчера перенервничал. Родриго Хименес, — представился наконец видимо все-таки не незнакомец. — Димас Пантоха, — ответил Димас. И неожиданно для себя сделал приглашающий жест: — Прошу вас. — Благодарю, — кивнул Хименес и опустился на соседний стул. — Доктор Пантоха, если я правильно помню. Или вы сказали это только для… — он начертил рукой в воздухе неопределенный символ и, вместо «чтобы меня успокоить», закончил: — Красного словца. Димас невольно улыбнулся: — Я и в самом деле врач. Хотя не травматолог и не хирург. — Что ж, доктор Пантоха, буду рад оказаться полезным, — произнес Хименес весьма серьезно. — Мы с Рикардо здесь уже десять дней, успели неплохо изучить окрестности. Он гордо, как-то смутно знакомо вскинул голову. Но говорил спокойно, буднично, открыто, — и это в стране, где даже разводы до сих пор шокировали добродетельных кумушек и провинциальных гранд-дам! А еще — сдержанно. Сложно было поверить, что этот человек способен суетиться так, как вчера. Хименес ничуть не казался — как там описывала Айде мужчину, с которым уехал Рикардо? — неприятным, скорее, напротив, но, с другой стороны, она разбиралась в людях намного лучше Димаса. Быть может, потому, что обращала на них внимание? — Благодарю вас. Но я не планировал задерживаться. Я здесь проездом. — Что ж, как вам будет угодно. — Хименес то ли был не любопытен, то ли делал вид. А скорее, просто исполнял то, что ему представлялось долгом учтивости, и совсем не возражал от оного избавиться. — Если передумаете, мы к вашим услугам. Он приподнялся, собираясь уйти, но вдруг его поза изменилась — настолько ощутимо, что даже Димас это заметил. Стала мягче, но при этом как-то экспрессивнее. И вежливую, но прохладную улыбку на губах сменило что-то смутно очень знакомое, и чуть заблестели показавшиеся вдруг невозможно яркими глаза. Димас нахально обернулся, несмотря ни на что почему-то ни секунды не сомневаясь, кого именно увидит. Хименес его неделикатное любопытство проигнорировал и просто направился навстречу Рикардо. Сталкиваться с ним Димасу не хотелось, поэтому он встал и, обойдя тех двоих по дуге, вышел из зала. В холле он ненадолго задержался, обдумывая дальнейшие действия. Не бог весть какой бином Ньютона, конечно, но решение как можно быстрее уехать нарушило привычную рутину этого «путешествия» и сломало механизм его автоматических действий. Возможно, это было к лучшему. Однако свою банальную задачку Димас, судя по всему, решал слишком долго: двери зала снова открылись, из них пулей вылетел Рикардо и явно вслепую бросился вперед по коридору. «Не самая разумная затея, учитывая вчерашнее происшествие», — по профессиональной привычке мысленно констатировал Димас. И, поколебавшись с секунду, бросился следом, хотя догнать разогнавшегося Рикардо было не так-то легко. К счастью, он изрядно потерял в скорости на повороте, просто в этот поворот не вписавшись, и Димас успел ухватить его за рукав. — Рикардо! Если не ошибаюсь, вам сейчас вряд ли стоит носиться, будто сдавая стометровку. Тот раздраженно вырвал руку. — Вам-то что за дело? Хороший вопрос! Просто работа долгое время была единственной частью жизни, которую Димас воспринимал всерьез. Она всегда его встряхивала. И это, очевидно, не изменилось. Странно: в Тринидаде работа ему не помогала. Быть может, потому что тоже превратилась в рутину — знакомые пациенты со своими знакомыми изученными проблемами — и, по сути, практически не требовала принятия решений? — Прежде всего я — врач. Он постарался сказать это строго, как говорил в былые времена, отчитывая нарушающих режим пациентов и их родственников, но в голосе все равно прорезалось радостное недоумение. — Я не нуждаюсь в ваших услугах, доктор! — с несколько издевательскими интонациями отпарировал Рикардо. — А это не вам решать! Димас всего лишь имел в виду, что, вопреки врачебной клятве, не собирался признавать за пациентами права калечить себя, тем более настолько глупым образом, но его слова произвели на Рикардо странное действие: он моментально потух, словно опущенный в воду факел, и даже как-то съежился. — Ну да. Разумеется. И что же я должен делать? Столь резкая метаморфоза застала Димаса врасплох, но ломать голову было лень. — Для начала, очевидно, позавтракать, поскольку вы вряд ли успели это сделать. Но никакого кофе. И я, пожалуй, вернусь в зал вместе с вами. Мне нужно сообщить вашему другу, что я все-таки решил тут ненадолго задержаться.