Гиппократы

Рикардо и Родриго жили в разных — хотя, вероятнее всего, сообщающихся — номерах, но весь персонал отеля за глаза называл их не иначе как «Хименес и его мальчик». Димас, привыкший к тому, что люди суют нос в чужую личную жизнь и даже полагают себя вправе давать ей оценки, не сразу сообразил, что в этом определении чаще всего не было осуждающего подтекста. Просто констатация факта. Следовало признать, что Рикардо, за прошедшее время ставший, вопреки всякой логике, еще более импульсивным и порывистым, действительно казался именно мальчиком — со всеми плюсами и минусами этого состояния не тела, но души. Родриго же… Привычка не наклеивать ярлыки сыграла с Димасом занятную шутку, потому что теперь он раз за разом совершенно терялся, сталкиваясь с этим природным феноменом. Ведь стереотипы, по сути, просто избавляют мозг от утомительной работы по определению каждого встречающегося на пути объекта. Но то же самое, просто в менее жесткой форме, чисто подсознательно делает опыт. Однако Родриго как будто сознательно и нарочно выскальзывал из любой существующей рамки. Возможно, в конечном итоге именно это и заставило Димаса остаться: он не чувствовал любопытства, по крайней мере, в начале, — но осознал, что ему сейчас полезно все непривычное, все, выходящее за обеспеченное механическим сопровождением «соответствующего поведения» контуры. И он каждый день завтракал с Родриго и Рикардо, хотя последний все еще смотрел на него волком, да и сам Димас при взгляде на это лицо чувствовал укол знакомого раздражения. Сыграл несколько сетов на корте отеля — и был разгромлен в пух и прах, а ведь до того полагал себя весьма приличным для любителя теннисистом. Принял рекомендованный маршрут конной прогулки вдоль горной реки, действительно живописный и отличавшийся флорой куда более разнообразной, чем в Национальном парке. Но с куда большей охотой он принял приглашение осмотреть местечко, которое «если верить рассказам, могло бы и в самом деле зваться Макондо», — тем более что Рикардо путешествовать верхом, да еще и по горным дорогам было пока нежелательно. Роман Димас, разумеется, читал, но к поклонникам живого классика никогда себя не причислял. Он имел неосторожность упомянуть об этом за завтраком — и получил в ответ целую лекцию. Не снобистское пренебрежение интеллектуала и эстета, а искреннее и потому завораживающее и заражающее увлечение обычно сдержанного в словах, жестах и движениях человека. Под финал этого монолога слегка оглушенный Димас поймал иронично-восхищенную, чуть обреченную улыбку Рикардо — отражение его собственной мимики, — и вдруг почувствовал, как барьер между ними пошел трещинами. Словно в математике: две величины, порознь равные третьей, равны между собой. А ведь у них была и другая, куда более «общая» величина. Так какого черта этого не случилось раньше? Ревность? Правда, которую Димас так и не решился озвучить? Или просто его собственная апатия? Которая в любом случае тоже наконец-то шла трещинами, осыпалась хлопьями свалявшегося пепла, потревоженная, сдвинутая с векового постамента — холодным ночным дождем, и первым шагом навстречу отражению прошлого, и уколами раздражения, напоминающими мурашки в затекшей конечности, и вот этим солнцем, обнимающим окружающие горы. Днем Димас уже не знал, рад он отсутствию Рикардо или все-таки нет. И даже не из-за неловкой неопределенности их друг к другу отношения. Просто он отвык разбирать на составляющие сложный комплекс собственных ощущений, и теперь мешанина в общем-то довольно тривиальных и не самых сильных эмоций вдруг показалась оглушающим ураганом — будто глухой внезапно услышал ровный белый шум звуков большого города. В конце концов, желание поговорить об этом стало достаточно навязчивым, чтобы пробормотать: — По-моему, Рикардо не совсем по душе проявленная вами учтивость. — Старомодная, вы хотели сказать, — усмехнулся Родриго. — Мне уже поздно менять настолько давние привычки. Но его никто не заставляет соответствовать. Димас удивленно приподнял брови. Он никогда не интересовался неписанными правилами, которые люди изобрели, чтобы не задумываться чрезмерно над рутиной собственной личной жизни. И отдавал себе отчет в том, что, несмотря на эти самые правила, каждая история, подобно каждому человеку, уникальна и неповторима. Однако где-то на подсознательном уровне все же предполагал: богатые мужчины, берущие на содержание красивых, будоражащих чувства и чувственность бабочек — любого пола, — все же не склонны предоставлять им не то что лишней, а вообще любой свободы в выборе даже манеры поведения. И уж во всяком случае он к настоящему моменту не сомневался, что именно такого мнения придерживается Рикардо. Но, с другой стороны, — он, пожалуй, только теперь это осознал, — в рамки не укладывался не только лично Родриго. Эта пара и сама не вписывалась даже в самые гибкие стереотипы — и, видимо, отнюдь не из-за состава. В общем, хотя Димас и проводил с этими людьми почти целые дни вот уже с неделю, их ситуация все еще оставалась для него тарабарской грамотой. — Кроме того, — продолжил Родриго, — вы считаете меня большим филантропом, чем я есть на самом деле. — Намекаете, что вам приятно мое общество? — не поверил Димас. Хотя ничего странного в этом не было: его всегда считали удобным в общении человеком, да он и сам полагал себя таковым. Просто в последнее время утратил легкость характера, которую всегда считал первопричиной собственной популярности. — Не собираюсь отрицать, что мне нравятся красивые мужчины, — рассмеялся Родриго. Димас опешил. Из-за того, что эти слова произнес мужчина? Возможно, но ведь он уже давно не интересовался и тем, провожают ли его взглядом женщины. Он отвык от знаков внимания, от кого бы те ни исходили и как бы ни были выражены. И, пожалуй, даже утратил желание нравиться. После смерти Айде все, в том числе и это, потеряло для него значение. Но сейчас смех Родриго напомнил ему о чем-то. О жизни, быть может? О ее многообразии, о ее сюрпризах? О том, что в ней, каким бы обширным ни был опыт, всегда есть место неожиданностям, когда пусть не от счастья, но хотя бы от веселого удивления перехватывает горло, и удается выдавить только: — Хм-м-м… — По большей части, в эстетическом смысле, — по-прежнему посмеиваясь, добавил Родриго. — Я уже не в том возрасте, чтобы искать приключений. Он откровенно наслаждался замешательством Димаса. Ему вообще нравилось шокировать окружающих людей. Возможно, потому Айде и сочла его когда-то «неприятным»? Она никогда не была ханжой, но в сдержанной манере Родриго время от времени проскальзывал неприкрытый вызов — правилам, нормам, предписаниям, ярылкам. Но ведь тот, кто не соответствует всему этому прилизанному набору, просто не может поступать иначе, — если, конечно, хочет сохранить способность вот так гордо вскидывать голову. Твердая и ровная, будто из пансиона благородных девиц, посадка, широко открытые глаза, неподвижная, словно копьем проколотая, шея, — и еще сильнее выделяющаяся на фоне этой неподвижности часто и высоко поднимающаяся грудь. В этой привычке Димасу с самого первого дня чудилось нечто знакомое, и теперь он вспомнил: Айде. Именно так она смотрела на него в тот день, когда сняла маску. И в другие, если подумать, тоже. Чуть менее ярко, и все же точно так же: открытый взгляд человека, не считающего нужным прятаться за броней отрицания или иронии. Уверенного в своей способности выдержать удар. Когда-то Димас не умел распознавать эту силу и принимал умение владеть собой за отсутствие страсти. Но с тех пор то ли поумнел, то ли просто начал пристальнее смотреть по сторонам. На какое-то мгновение ему показалось, что сейчас вернутся мучившие его в Тринидаде, да и после отъезда галлюцинации. Он не хотел, не мог отпустить Айде, и ему чудилось ее лицо в каждой встречной женщине. Но теперь это и в самом деле были ее черты. Пусть искаженные, будто отражение в потревоженной ветром воде, но все же несомненно реальные. — Скорее, не в том характере, — пробормотал Димас себе под нос, изрядно оглушенный этим непривычным, но болезненно настоящим «видением». Родриго взглянул на него удивленно и после продолжительного молчания заметил: — Вы глубже, чем о себе думаете, Димас. А меня всегда манила эта черта в людях, — он выделил последнее слово голосом, будто привлекая внимание к обобщению. — Поймете меня правильно, но подобная скромность парадоксальна, ибо почти всегда идет рука об руку с высокомерием. А парадоксы будоражат ум и притягивают взгляд. Димас молча кивнул и забрался в седло, почти сразу переводя лошадь на рысь. Он не обиделся, — ведь Родриго был прав. Просто не знал, как объяснить этому уверенному в себе человеку, что его «парадоксу» люди давно уже дали название «неуверенность».

* * *

Димасу показалось, что Рикардо ждал их возвращения. Малый внутренний дворик гостиницы был почти полной копией того, что располагался на территории отеля «Бриньон», даже фонтан имелся. В тот вечер Димас сам предложил расположиться именно здесь, хотя раньше избегал этого места. Но теперь сходство не казалось ни роком, ни наваждением — просто обычная национальная архитектура, в соответствии с названием встречающаяся во всех уголках страны, и уж тем более естественная для мечтающего стать туристическим уголка. — Сам я, увы, бесталанен, как консервативнейший из пуритан, — посередине рассказа о поездке не к месту заметил Родриго, — но умею ценить искусство. И красоту. — Вряд ли твое представление об искусстве совпадает с представлениями большинства, — покачал головой Рикардо. Он явно понял, к чему это было сказано — похоже, просто продолжение уже случавшегося между этими двумя разговора. — С представлениями снобистского меньшинства, ты хочешь сказать. Эстетизм прекрасен как идея, но то, во что ее превратили, развратило этот мир. Но, полагаю, такова система сдержек и противовесов мироздания. — На каждого пророка найдется свой толкователь и извратитель? — рассмеялся Рикардо. — Или, того хуже, трикстер. Ну в самом деле, вдруг человечество не вынесет истины? Они оживленно болтали, как, впрочем, и всегда, просто раньше Димас не обращал внимания на тематику их разговоров. Он довольно быстро потерял нить, запутавшись в аллегориях, метафорах и аллюзиях, но это было неудивительно: он всегда был человеком крайне приземленным, и всю философию выкинул из головы сразу после второго курса. Вот кто его удивлял, так это Рикардо — рабочий с ковровой фабрики, бога ради, обычный красивый мальчик, в соответствии с опасениями доньи Перфекты, кажется, и в самом деле решивший эксплуатировать свою внешность. Димас как-то подзабыл, что этот «мальчик» писал и стихи, и музыку почти всех песен Пантериты, что когда-то он был таким же влюбленным в свое дело сумасшедшим, как Айде, как Мемо — да и как сам Димас, если на то пошло. Такая страсть не исчезает без следа, она всегда ждет где-то под пеплом обид, потерь и разочарований, она до последнего пытается пробиться к солнцу — как вода, как трава, как сама жизнь. Он ведь уже и по себе это понял. Вдруг Димас вздрогнул, будто от холода. Но вечер оставался таким же теплым — просто изменилась атмосфера за столом. Димас всегда каким-то кошачьим чутьем улавливал такие моменты, даже будучи полностью погружен в свои мысли. В последнее время, правда, такого не случалось, — но теперь эта способность к нему вернулась. А вернее, просто пробудилась от зимнего сна. — …Нельзя так халтурить, мой мальчик, — говорил между тем Родриго. Рикардо набычился, но возразил ровным голосом — хотя это стоило ему заметных усилий: — Ты же утверждаешь, что ничего не понимаешь в искусстве. — Неправда, я утверждаю, что не в состоянии его создать. Но это не главное. Ты избегаешь честности, друг мой, а это и есть халтура — даже если ты добросовестно работал ночи напролет. — Вы снова пишете, Рикардо? — поспешно вмешался Димас. Кроме того, ему и в самом деле стало любопытно. Те двое вздрогнули, как будто только теперь вспомнили о его присутствии. — Извините, Димас, — тряхнул головой Родриго. — Я думал, вам уже рассказали. Я, видите ли, продюсер. Администратор, если говорить человеческим языком. Сейчас как раз присматриваю место для съемок фильма. Здесь нынче удачное место для такого проекта. Вы, быть может, не знаете, но так уж у нас заведено, что в любое приобретающее привлекательность место первыми слетаются стервятники от туризма и кино, — он рассмеялся. Димасу и правда рассказывали о семье Хименес, вот только совсем другое. Горнодобывающая промышленность, штаб-квартира в расположенном совсем недалеко Медельине. — Вы не участвуете в семейном бизнесе? — Димас старался задать вопрос нейтрально, но все-таки не смог сдержать удивление. Его самого на медицинский факультет отправили именно по этой причине. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он возражал. — Когда я заявил, что не собираюсь вмешиваться, семейство закатило праздник длиной в неделю, — Родриго улыбнулся одними губами, но в его глазах сверкнули молнии. Вряд ли из-за бизнеса как такового, но никому не нравится, когда родные сомневаются в твоих способностях. Он перевел взгляд на Димаса и, секунду помедлив, чуть опустил веки: понял, что тот заметил. Но это его, разумеется, не испугало. И не остановило. — Не то чтобы моя нынешняя деятельность радикально отличалась по сути. В конце концов, администрирование есть администрирование. Но я с детства влюблен в кинематограф. — Некоторые увлечения требуют не только страсти, но и возможностей, — глухо прорычал Рикардо. На этот раз Димас понял, в чем дело: эту же фразу, только с использованием слова «музыка», постоянно повторяла Айде, — и, очевидно, сам Рикардо тоже мог под ней подписаться. — Быть может, — ровным тоном откликнулся Родриго. — Но основой остаются именно страсти. Все, не только те, что доставляют удовольствие. — Самое время вспомнить о благотворном влиянии страха неудачи! — все-таки взорвался Рикардо. — Извините, — он резко вскочил и в своей обычной манере умчался с такой скоростью, будто за ним гнались все черти ада. Родриго поморщился и устало покачал головой, но остался на месте. — Рикардо пишет музыку для вашего фильма? — уточнил Димас. Родриго кивнул и с обреченной улыбкой развел руки в стороны, не делая вид, что не понял истинный смысл вопроса. — Мальчик весьма талантлив, хотя это и не причина, конечно, чтобы покупать кота в мешке. Когда нас только представили, я и не собирался. Тем более что это было обычное светское знакомство. Но с тех пор многое изменилось. Димас задумался. Как ни мало он знал о том, что произошло тогда в столице, что-то здесь все-таки не сходилось. — Простите, если лезу не в свое дело, но я полагал, что вы познакомились во время конкурса. — Фестиваль латиноамериканской музыки? — переспросил Родриго. — О нет, тогда я еще был в Мехико. Просто Рикардо какое-то время… работал у одного знакомого семьи. Все было предельно ясно, но Димас зачем-то все-таки уточнил: — А этот знакомый не возражает против того, что вы… сманиваете у него кадры? — Никогда не задумывался об этом, — подчеркнуто легкомысленно ответил Родриго. — Вообще-то, такой тип людей, вопреки стереотипу, чаще всего отличается завидным добродушием. Но, увы, частые визиты в приграничную зону еще никого не доводили до добра. Димас, — добавил он уже другим, более серьезным тоном, — неудовлетворенное любопытство, как известно, хуже больного зуба. Мне скрывать нечего, да и Рикардо, на самом деле, тоже. Но сам он… — Я умолчу о том, — поспешно кивнул Димас, улыбнувшись. — Клятва Гиппократа, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд. — Рикардо ведь в каком-то смысле был моим пациентом. Родриго рассмеялся: — Отличная философия. — Помолчав минуту, он заметил в пространство: — Тщеславие толкает людей на невообразимые, а порой и опасные глупости. Но среди совершенных людей жить было бы скучно. — Тем более если вы верите в благотворное влияние страха, — улыбнулся Димас. — Это, друг мой, не вера, а реальность. Пусть порой и неприятная. Но страх страху рознь. Кем-то назначенная, а порой и самопровозглашенная группа законодателей моды и в самом деле может идти к дьяволу. Безусловно, их мнение может быть важно для карьеры, но это, как говорится, вопрос из совершенно другой оперы. Вот теперь Димас понял. Понял то, что, очевидно, раз за разом не доходило до больного неуверенностью Рикардо. Ведь собственная карьера Димаса была обеспечена родителями и, по большому счету, никогда не ставилась под сомнение. Но, тем не менее, страх чисто профессиональной и — ну да, творческой — неудачи был ему хорошо знаком. — Любая перемена требует времени, — заметил он. — Независимо от полюса. Привычка — очень сильный и коварный наркотик, с ней не так-то просто завязать. Родриго покачал головой, но как-то странно, будто одновременно и соглашаясь, и не соглашаясь с этим утверждением. И вернулся к прежней теме: — Рикардо как поэта подводит стремление к гармонии. Причем рассудочное стремление, — сообщил он — слишком серьезно для чисто профессиональной оценки. — Но страсть не гармонична. Гармоничным, как и долговечным, может стать то, что порой рождается из ее ослепительной вспышки. — Родриго надолго замолчал, глядя куда-то вдаль. А потом добавил уже другим, легким тоном: — К счастью, ноты обмануть намного сложнее, чем слова. Их не так затерли.

* * *

Тот вечер как будто сломал традицию — или породил новую. Зависит от точки зрения, хотя раньше Димас о том, что такое Уроборос, знал весьма приблизительно, не говоря уже о том, чтобы тратить на такую ерунду энергию и время. Но, как бы там ни было, с тех пор они трое время от времени встречались не только за завтраками или во время прогулок по окрестностям, но и вечерами в ресторане отеля — или в его же баре. Димас, правда, по-прежнему не пил (хотя галлюцинации и не посещали его уже очень давно, расслабляться все же не стоило), как, впрочем, и Родриго, и Рикардо. Черт его знает, зачем они вообще ходили в бар. Хотя Димас подозревал, что Рикардо втайне изучает современную эстраду, благо она не умолкая лилась из динамиков. Живой музыки в этом отеле не держали — видно, не смогли заманить того, от чьего голоса не свернутся все сливки в кухне. Но настал и в этих горах праздник: сеньор Кареас с супругой прибыл проездом с побережья в Медельин и, видимо, совершенно не возражал немного подзаработать. Все эти сведения Димасу сообщила горничная, хотя он сам не понял, зачем начал ее расспрашивать. Нечто в ее голосе, когда она просто сообщила о «приезде сеньора Кареаса с супругой», показалось знакомым, напомнило о чем-то, но до источника этих ощущений Димас в итоге так и не докопался. Вечером опять зарядил дождь, как и в день приезда, такой же сильный, темный и опасный, и собиравшемуся поужинать под открытым небом Димасу пришлось удрать в бар — живой музыки отчего-то не хотелось. Он не сговаривался с Рикардо и Родриго, поскольку к компромиссу в данном случае не был готов, но те разделили его настроение совершенно самостоятельно. Они, как обычно, болтали ни о чем и обо всем сразу, и Димас уже привычно временами выпадал из разговора, сегодня даже больше, чем обычно, ибо в музыке разбирался еще хуже, чем в литературе и философии, а Рикардо и Родриго дружно превозносили вальенато, осуждали пасильо и прочих «взлетевших на плечах туристов» креольцев и с перерывами все никак не могли завершить спор о кумбии. Первые аккорды «Я по тебе скучаю» ворвались в этот уютный мир как грохот артиллерии. Димас вздрогнул всем телом, расплескав по столу разноцветную безалкогольную жидкость из бокала, и быстро вскочил на ноги. Его сдавленное «извините» слилось с точно тем же словом Рикардо. Тот, хоть и поднялся чуть позже, по своему обыкновению вылетел из бара со скоростью пули. Родриго поморщился и покачал головой, — но совсем иначе, чем тогда во внутреннем дворике. Видимо, болезненность воспоминания об очень важном, знаковом поражении было ему понятно. Все это Димас отметил механически, уже на пути к выходу. Но теперь воспоминания не мешали ему хоть немного думать — и хоть немного смотреть по сторонам. Его хватило на то, чтобы не убежать под холодный проливной дождь. Димас немного побродил по холлу, рассматривая украшавшие его фотографии окрестных красот, — из открытых настежь дверей ресторана доносился голос Кареаса, довольно приятный, но слишком блеклый, — ненадолго поднялся к себе в номер, а потом вспомнил про концертный зал, который уже открыли, но пока не использовали, наверное, потому что не случалось повода. Уже спустившись обратно в холл, Димас осознал, что вполне пришел в себя и мог бы — и даже, пожалуй, хотел бы — вернуться в бар, но все же отчего-то поинтересовался у портье: — Скажите, концертный зал ведь открыт? — Обычно — нет, — пояснил тот. — Но как раз сейчас его открыли по просьбе сеньора Хименеса и его… — он успел прикусить язык и быстро поправился: — И сеньора Дюрана. Димас усмехнулся, но не этой вообще-то крайне непрофессиональной ошибке — он просто понял наконец, что ему казалось таким знакомым в интонациях давешней горничной. Он, в общем-то, не сомневался в том, что именно найдет, — и все же замер в дверях концертного зала, завороженный увиденным. На «земле тысячи ритмов» чисто клавишная музыка, без примеси ударной, струнной или хотя бы духовой, звучала почти экзотично. Димас не пытался ее анализировать — просто чувствовал, что она, непривычная, взлетающая над повседневным звуковым сопровождением и будто бы бросающая вызов запавшим в память, некогда казавшимся знаковыми мелодиям, трогает внутри какие-то мнившиеся давно порванными струны — словно мотив колыбельной из далекого полузабытого детства. Как-то очень лично — трогает, будто идет не извне, а рождается где-то в солнечном сплетении и оттуда пробегает по нервам, вызывая покалывание в кончиках пальцев. Но куда больше музыки его пригвоздила к полу — и куда больше давешней песни отозвалась воспоминаниями и болью — открывшаяся картина. Он знал, что со своего места не видит, не может видеть лицо сидевшего за фортепиано Рикардо, но все же — он видел. Или просто помнил: плавные движения головы, словно подчеркивающие смысл музыкальной фразы; и чувственный румянец на щеках и шее; и трепет крыльев носа, жадно втягивающих будто бы ставший вкуснее воздух; и отражающие звезды бездонные, светящиеся глаза. Айде, кода пела, выглядела так же. Айде… Она явно была убеждена, что Рикардо, если называть вещи своими именами, принял роль содержанки при каком-то сомнительном типе. И, тем не менее, очень сожалела о том, что этот человек ушел из ее жизни. Димаса всегда это серьезно настораживало, поскольку было на нее не слишком похоже. Но теперь — он понял. Однако, в чем бы именно ни состояла «глупость», которую Рикардо сделал когда-то под влиянием тщеславия — или, скорее, отчаянного нежелания признавать поражение, — Димас по какой-то непонятной причине был уверен, что теперь все иначе. Хотя нет, он знал причину: Родриго. Родриго, облокотившийся на инструмент и не сводящий с Рикардо зачарованного и тоже очень знакомого взгляда, — который Димас, разумеется, точно также не мог отсюда видеть. Все это время Рикардо изрядно напоминал Димасу самого себя — такого, каким он не хотел себя помнить. Но сейчас, вот в это короткое мгновение, слагаемые вдруг поменялись местами — ненадолго, разумеется: лишь до тех пор, пока играет музыка. Пока светятся звезды в глазах, пока горит огонь на коже, — и дым формирует над иллюзорным костром неожиданно четкий мираж пройденной дороги. Именно этот мираж и заставил его застыть, смаргивая, заталкивая обратно подступающие слезы. Не столько потери, сколько злой обиды на то, что упустил так много отпущенного ему драгоценного времени, отказываясь взглянуть за наклеенный поверхностной очевидностью ярлык. И — на того, кто, сняв руки с клавиш, чуть отодвинулся, выскальзывая из неброского сдержанного света чужих глаз, снова похожих на ее. На того, кто с самоуверенностью больного тщеславием и неуверенностью остолопа слишком много значения придавал посторонним оценкам и известным стереотипам — и упрямо повторял совершенную самим Димасом ошибку.

* * *

Если бы Димас знал, что днем Родриго ездил что-то там смотреть на одной из окрестных усадеб, он бы ни за что не согласился на предложение «попробовать, из-за какого-такого волшебного самогона соседи столько лет собачатся». Уж как угощают в таких усадьбах, Димас знал не понаслышке, особенно если беседовать не с хозяином, а с рабочими — а в незнакомом месте лучше поступить именно так. Родриго пьянел как-то незаметно, он и не менялся вовсе, разве что становился все оживленнее. Потом резко замолчал, но на предыдущем фоне это тоже казалось для него нормальным. А потом довольно быстро почти отключился. До номера Рикардо и Димас его дотащили без посторонней помощи, благо идти тот все-таки мог, просто ему было лень это делать. Сгрузив Родриго на кровать, Димас быстро повернулся и, не прощаясь, вышел. Уже закрывая дверь он, не выпуская ручку, все-таки остановился. Сколько Родриго лет? Тридцать шесть — тридцать восемь? Больше? Он подтянут, в отличной форме — вон как по корту бегал, — но ведь почти совсем не пьет, а кукурузный самогон (в усадьбе, скорее всего, пили именно его) и без того штука коварная, а уж заполированный виноградной водкой… На самом деле, он просто ищет предлог, чтобы вернуться, осознал вдруг Димас. Зачем? О чем-то спросить? Что-то понять? Ему опять не дают покоя привычные фантомы, старый, уже давно потерявший значение вопрос? Но заведенное в этих горах правило идти навстречу всему, что будоражит, раздражает, выбивается из колеи и вызывает хотя бы мимолетное любопытство, заставило его открыть дверь раньше, чем он понял, зачем вообще это делает. Комнату освещал только льющийся в окно лунный свет, направленный на Рикардо, словно рампа на сцене в «Ибиса Блу». Тот сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и осторожно, кажется, почти не касаясь, водил пальцами по лицу Родриго — от висков, вдоль скул, к губам и обратно. Димас даже не был уверен, что увидел это, — может, просто вспомнил движения собственной руки? Рикардо заметил его не сразу. — Какого черта? — он резко отшатнулся от Родриго и вскочил на ноги, чуть не потеряв равновесие. Однако голос почти не повысил. — Я… — Димас прокашлялся. — Я просто хотел убедиться, что все в порядке. — Профессиональная обязанность? — ядовито осведомился Рикардо. — Что-то в этом роде. — Благодарю, доктор, но в этом нет необходимости! — ощерился Рикардо. Так знакомо — и в то же время совсем иначе, будто на трафарет наконец-то нанесли краски, превратив черно-белый лист в аляпистое, яркое пятно, за которым все же угадывалась картина неизвестного импрессиониста. — Ты ревнуешь? — в лоб спросил Димас, неосознанно и резко переходя на «ты». Но вести подобный разговор с вежливыми экивоками было выше его сил. — Иди к дьяволу! — все-таки вскрикнул Рикардо. Спохватившись, он отошел от кровати, подошел ближе к Димасу и оперся на кстати подвернувшийся столик. Поза получилась довольно провокационной — и откровенно театральной. — Я не знаю, — зашипел Рикардо, — что ты там думаешь, и не хочу знать. Но чисто чтобы внести ясность. Это просто бизнес. Не самый красивый, но, говорят, древнейший. Не всем повезло родиться с серебряной ложкой в заднице! — Ты ведь сам в это не веришь, — осторожно, будто успокаивая разгоряченную лошадь, возразил Димас. — Какая разница, во что я верю? — пожал Рикардо плечами. — И уж тем более во что веришь ты. У этой игры есть правила, доктор. Ты с ними, очевидно, не знаком, да и зачем тебе? Но остальные… — Ты ревнуешь, — перебил его Димас. На этот раз он не спрашивал, а утверждал. — Ты все такой же самовлюбленный павлин. — Я не имел в виду, ко мне. Скорее, к мирозданию. К своим дурацким правилам, к любопытствующим, осуждающим, сальным взглядам, ко всей той дури, которую вбил себе в голову. — Почувствовав, что Рикардо буквально в миллиметре от того, чтобы его ударить, Димас зажмурился и выпалил: — Знаешь, я был таким же. — Через несколько секунд он осторожно приоткрыл один глаз. Рикардо выглядел так, будто его треснули по голове трехкилограммовым мешком. — Я не имею в виду, что… — Димас взмахнул рукой, не зная, как закончить предложение. Он ведь по-прежнему не мог подобрать слов, чтобы описать это наблюдаемое каждый день проявление жизни. — Но я тоже смотрел на окружающих людей, как в зеркало. Просто мое отражало… мой хвост, — он усмехнулся. — Твое же… — Он снова резко замолчал. На этот раз слов ему вполне хватало, но он просто знал, что такие вещи человек должен сказать себе сам. Когда и если будет готов. Это лекарство, введенное насильно, в лучшем случае не принесет пользы, а в худшем — станет ядом. — Проваливай, Димас. Это, несмотря на выбор слов, прозвучало как просьба. Димас кивнул и повернулся. Уже в дверях он все-таки спросил — хотя и не совсем о том, о чем собирался: — Ты любил ее? — Я любил певицу, которая наполняла жизнью и страстью мою музыку, — быстро ответил Рикардо — так, будто уже не раз думал об этом. — В глубине души я был уверен, что этого не сможет сделать никто, кроме нее. А вернее, я был уверен, что никто другой не захочет даже попытаться. В принципе, свой ответ Димас получил, но все же зачем-то повторил: — Ты любил ее? — Когда-то мне так казалось, — после секундного, но все же невообразимо долгого молчания прошептал Рикардо. — Но теперь… Даже не столько слова, сколько тон голоса заставили Димаса осознать: это признание должно принадлежать не ему. Он переступил порог и аккуратно захлопнул дверь.