Гиппократы

Через несколько дней они отправились в усадьбу, возле которой встретились две недели назад, — чтобы посмотреть лошадей, которые зачем-то были нужны Родриго. Димасу было любопытно найти ту самую тропинку, где территория подходит почти вплотную к шоссе, но бросать этого эстета на подколки рабочих, наивность Рикардо и милость кукурузного самогона все-таки не следовало. Все и в самом деле было совсем как в усадьбе Бланко, даже дом чем-то напоминал тот, что стоял в окрестностях Тринидада и куда Димас рвался когда-то, стоило лишь выдаться свободной минутке. И все также ржали лошади, и шутили рабочие, и где-то за поворотом настраивали гитары и бандолы, и пахло жаренным мясом и горячим грогом. Они приехали после обеда и провозились до самого вечера, и участия в вечернем развлечении было не миновать. Не то чтобы Димас стремился это сделать. Сходство больше не било в глаза, словно подлый, нанесенный из-за угла удар соседского задиры, а переливалось мягким, неброским, меланхоличным — осенним — светом. Уходил день, уходил год, уходила осень, и подходил к концу назначенный им себе срок пребывания в этих горах. Заканчивалась очередная дорога, чтобы, словно птица-феникс, сгореть, осыпаться горячим пеплом, — и возродиться дорогой новой. Как листва, как травы, — как жизнь. Не то чтобы он действительно верил в возрождение, просто знал, что это так, что это должно быть так, — если, конечно, оно собирается именно быть. На границе покидаемого перевала последних месяцев эта вера осталась последним, что он не чувствовал, но знал. Но, с другой стороны, на это озарение многим не хватает и целой жизни. — Что скажешь? — поинтересовался Родриго. — Ты ведь разбираешься в лошадях. Они выпили на брудершафт прошлым вечером — все трое, и по всем правилам. Рикардо закатывал глаза и несколько нервно оглядывался по сторонам, а Родриго смеялся, глядя на него, и время от времени проводил по губам тонкими пальцами — очередной непонятный намек, что-то, разделенное только на двоих, — и Рикардо вспыхивал, то ли смущенно, то ли празднично, как рождественская елка. И когда Димас, залпом выпив ром, невесомо прикоснулся, как и положено по ритуалу, к его губам, Рикардо ухмыльнулся и, только-только отодвинувшись, прошептал: «Распустишь руки — сломаю ноги», и скосил глаза в сторону Родриго. — Постольку-поскольку, — Димас улыбнулся не столько вопросу, сколько своим мыслям. — Скачки — просто повод покрасоваться. На таком уровне ты и сам знаток. Он уже было собирался посоветовать Родриго приехать в Тринидад, но прикусил язык. Рикардо репутация усадьбы Бланко известна ничуть не хуже, он может дать этот совет и сам — когда и если будет готов. Упали сумерки, зазвучали песни. Мотив первой Димас узнал, и его снова кольнуло воспоминание — напоминанием о том, что было, слава богу, что все-таки было, о смехе, о надеждах. О жизни, всегда и снова — только о ней. Димас повернулся к Рикардо: — Послушай. Не хочу портить вечер, но… Я ведь так и не сказал тебе. Ты не знаешь, наверное. Айде погибла. Рикардо приподнял брови и опустил подбородок. — Знаю, разумеется. С чего ты взял?.. А впрочем, не важно. В самом деле, с чего? Видимо, всего лишь с того, что так ему тогда было проще. Они помолчали какое-то время, любуясь восходящей луной. — Насчет зеркал, — вспомнил вдруг Димас. — Послушай… — Вот только не начинай снова, — перебил его Рикардо. — Вообразил себя Мелькиадесом? Что ж, обстановка располагает. — Скорее… Аурелиано, — с трудом выудил Димас имя из памяти. — Я ведь и в самом деле был таким же, — он постарался произнести это как можно многозначительнее, возвращая их обоих в недавний вечер, в недавний разговор, когда уже звучала эта фраза, да и не только она. — Если скажешь хоть слово насчет «не повторяй моих ошибок», я тебе врежу, — сообщил Рикардо. — За те самые ошибки. Я давно тебе должен хороший удар в челюсть. — Пожалуй, — не стал отпираться Димас. Эти воспоминания все еще отзывались самой сильной болью. — Ладно, — махнул рукой Рикардо. — Будем считать, что мы в расчете. Я в последние дни тоже напрашивался. Он, не дожидаясь ответа, соскочил с бревна, на котором сидел, и направился от костра к Родриго, который чуть в стороне что-то по-прежнему обсуждал с главой рабочих усадьбы, грея в руках, словно дорогой коньяк, рюмку с подозрительной мутноватой жидкостью. Трещали поленья, звенела гитара, голоса сливались в легкий фон, будто шум не такого уж далекого моря. За спиной все выше поднималась до поры погрызенная временем луна — Димас словно видел в пламени ее отражение. Кто-то бросил в костер охапку осенних опавших листьев, — те задымили, и почему-то запахло весной, словно разноцветные звезды пронесли ее в себе до этого самого момента. Осень не оглядывалась назад, не сожалела о лете и не боялась зимы, — просто закрывала свою страницу, даря на прощанье огненные всполохи, тепло и память. И где-то за спиной слышались неуверенные, робкие шаги человека, уходившего из прошлого навстречу неброскому природному свету.

Конец