О проблемах душевных

Бессмысленно. Руки, скользящие по плечам — свои, не чужие, отчего бы им быть чужими? — и глаза, прикрывающиеся сами собой. Там, за ресницами, был целый мир, но он его не видел. Не хотел увидеть, не хотел даже подумать о том, чтобы разлепить веки и посмотреть. На что смотреть, право, когда сам — слеп? Бессмысленно. Собственные ноги попали в этот — нет, не в капкан. В сеть. Из капкана при должной сноровке можно выбраться, а уж если рыба имела неосторожность проплыть именно в том месте, где рыбаки забрасывают свой невод, смысл ей пытаться уплыть, когда уже некуда? Бессмысленно. Дал же себя поймать. А всю жизнь притворялся охотником. На кафельном полу становится холодно сидеть. Давно уже не лето. В помещении сыро и воняет желчью, будто кого-то стошнило в самом углу. Наверное, поэтому там надколота плитка: её разъело чем-то кислотным, ядовитым. Он с трудом поднимается на ноги и идёт к раковине, шатаясь из стороны в сторону. Открывает глаза уже только там. Смотрит. Смотрит и не видит. В зеркале напротив него нет отражения, давно нет. То ли затерялось куда-то, то ли сам променял на что-то, от чего теперь страдает. Охотник. Должен же быть выше всех этих понятий о «добыче» и «хищнике». Охотник… Умываясь, он не чувствует прохлады воды, не помнит, вытирал ли лицо полотенцем позже, забывает, на какой по счёту шаг перестаёт думать и идёт, идёт, идёт… Стук керамической посуды со стороны кухни. Он останавливается, но продолжает клевать носом, рассматривая свои босые ноги. Красные глаза разучились видеть. А попытался бы, пересилил себя и свои пороки, и тоскливый взгляд печальных серых глаз заставил бы его ослепнуть снова. Давящее чувство вины, сожаление и уже надвигающаяся чёрными тучами ненависть непонятно к кому — вот, что сжигало его, вот из-за какого дыма он не мог поднять голову. Душило и сжимало горло. Слёзы просились сами собой, но он сдержал этот ливень. Пошатался ещё пару секунд и скрылся за дверью спальни, только теперь вспоминая о не выброшенном использованном шприце, оставленном на треснутом кафеле в ванной комнате. Глаза неотрывно следили за его передвижениями, как буйки, которые он игнорировал и раз за разом заплывал всё дальше и дальше. Щёлкает блистер — две красные пилюли падают на серую сухую ладонь. Проглатывает без воды и укладывается в холодную постель, не желая протянуть руку и накрыть себя одеялом. Это мгновение он любил больше всего. Больше горячего чая с клюквой холодными зимними вечерами, больше дуновения прохладного ветерка в жаркий летний день. Больше любых других мгновений в жизни. Больше обладателя серых глаз, оставленного за аркой маленькой кухоньки. Он проваливается в сон практически сразу. Не ворочается, не ищет нужное положение, просто засыпает, как нарколептик за секунду. Наконец-то он там, где способность видеть даже не нужна. Наконец-то он там, куда есть смысл возвращаться.