Синдром разбитого сердца

      Электрический свет чуть мигал, в комнате было тепло и душно. Мужчина в тёмно-оливковом кондукторском мундире с погонами и медными пуговицами с тоской посмотрел в окно, за которым ветер выл и метал по перрону снег, и принялся одеваться. Застегнувшись на все пуговицы, он поднял шерстяной воротник пальто и поспешно вышел на морозный воздух. Синий поезд из четырёх вагонов, в котором он следующие дни должен был нести службу, был уже готов к отправке. Кондуктор спрятал руки в карманы и, сутулясь, направился к подножке ждать. Холод в эту ночь был непереносимый, людей на перроне почти не было. Ёжась и дрожа, кондуктор пожалел, что не купил себе сигарет и ему нечем занять себя и согреться. Он то и дело смотрел на вокзальные часы, показывавшие уже половину третьего ночи, и чертыхался на своего опаздывающего пассажира.       Из локомотива в окно высунулся машинист и прокричал:       — Где же барин? Время уже.       — Ждём-с, как видишь, — глухо отвечал кондуктор. Его по лицу хлестал холодный рваный ветер, снег облепил его пальто, шляпу и залез за воротник. — Он большой начальник. Ему возможно опаздывать.       — Так расписано же всё, коль опоздаем…       — Сказано ждать, так жди, шельма! Сам же потом в ноги падать будешь…       Машинист плюнул на перрон, что-то прокричал, но его слова поймал и унёс ветер. Окно закрылось.       — Этим всё возможно-с… — потирая руки, мёрзнувшие через перчатки, шептал кондуктор.       Наконец на дороге послышались возня и стук копыт. Мужчина в чёрной длинной шубе с шерстяным воротом и в цилиндре выскочил из кареты, тростью показал слуге на два чемодана и, держась рукой за воротник, приблизился к поезду.       — Ваше Сиятельство!..       Тёмные глаза на мгновение сверкнули на кондуктора из-под козырька цилиндра.       — Занесите чемоданы и расплатитесь с извозчиком, — низким хриплым голосом приказал мужчина и забрался в “Красный Салон”.       Когда кондуктор забрался в вагон и занёс чемоданы, мужчина, отложив трость, но всё ещё в цилиндре и шубе, за воротником которой нельзя было рассмотреть лица, расслаблено сидел в кресле у стола. Он мельком взглянул на служащего и протянул ему два рубля ассигнациями. Глаза кондуктора засверкали, он дрожащей красной рукой забрал бумажки.       — Чего-нибудь изволите, Ваше Сиятельство?       Мужчина рукой сделал знак удалиться, и кондуктор быстро вышел.       Ещё пару минут мужчина в полной тишине сидел на месте, закинув ногу на ногу и тихо постукивая пальцами по столику. Он оглядывал красные стены, яркие лампы, диван, кресла и столы вокруг, но бесцельно и не сосредотачиваясь на чем-то конкретном, как бы от нетерпения. Часто он бросал взгляд в окно на вход в вокзал, и каждый раз его грудь от вдоха резко поднималась, глаза неотрывно сверлили закрытую дверь, а жилки на висках и лбу набухали. Пальцы всё чаще и громче отбивали беспорядочный ритм, и, заметив это, он отдёрнул руку и подложил её под нос, облокотившись на подлокотник. Он рвано дышал и уже следил только за дверью вокзала. Наконец, раздался победоносный свист, от которого мужчина чуть дёрнулся, и колёса поезда, скрипнув, начали свой ход. Поезд тронулся и покинул вокзал. Мужчина устало коснулся рукой лица и облегченно тихо засмеялся, прикрывая глаза.       — Вот и всё, — прошептал он, дыша полной грудью. — Вот и всё…       Он медленно поднялся, снял с себя шубу и цилиндр, бросил их на диван и взглянул в зеркало. Из-за бледности и нервозности, что читалась в чертах, он едва узнал себя, князя Разумовского, чьё лицо прежде никогда не теряло слабого румянца и усмешливо-спокойного выражения. Впрочем, сегодня он имел право немного понервничать — главное, что никто не стал этого свидетелем.       Князь достал из чемодана коробку сигар, выключил свет в вагоне и вернулся на прежнее место. Со стола он взял бутылку коньяка, наполнил рюмку до краёв и, выпив сразу половину, закурил. Он долго сидел, часто курил, опрокидывал рюмку за рюмкой и смотрел на проносящиеся мимо усадьбы, крестьянские деревушки и деревья. Голову окутал туман, застилающий глаза и уносящий мысли куда-то вдаль. Дышалось легче, но грудь всё ещё сдавливало от осознания, что он уезжает, и от понимания, кого покидает. Он уставился на пустую рюмку и бы́ло потянулся к ней, но вдруг обессиленно опустил руку на стол. Взгляд нашёл на безымянном пальце золотое обручальное кольцо, которое будто обожгло, когда он вспомнил про него. Лицо и тело будто бы вспомнили эти холодные нежные руки, которые касались его всегда чуть боязливо и неуверенно, волосы вспомнили её лёгкие прикосновения, от которых кожа покрывалась мурашками, как у кого-нибудь юнца, и губы будто бы вновь ощутили тепло других родных и знакомых…       Разумовский коснулся рукой лица, как несколько часов назад, и закрыл болевшие глаза. Голова, тяжелая, будто набитая железом, ноюще и противно заболела, и он горько усмехнулся: как он мог отвыкнуть от вечных мигреней?       Он приоткрыл глаза и, не видя перед собой ни сверкающих вдоль дороги огней, ни тёмную чащу, ни чёрное небо и облака, поглотившие луну и звёзды, смотрел вперёд, а мыслями, сумбурными, рваными и не поддающимися контролю, возвращался в прошлое — время, когда ему ещё некого было оставлять и не за что было себя винить.