Часть I.
18 ноября 2020 г., 12:00
Два года назад, Затонск. 1894 год.
Только приехав в особняк, князь велел слугам разобраться с его чемоданами, с которыми пришлось тащиться в собачий холод и самую снежную зиму за последние несколько лет из Петербурга, и заперся в своём кабинете. Вытащив из саквояжа деньги и две папки с документами, он оставил их в сейфе, ключ спрятал в потайном отделении стола и принялся писать письма. В спешке покидая столицу, он не успел ответить графу Леграну, одному из своих информаторов в Париже, барону Барлоу из Лондона и отдать распоряжение госпожам Аммондт и Лазаревой, фрейлинам Марии Фёдоровны¹.
Последние четыре года Разумовский служил в Париже нештатным посланником от Министерства иностранных дел, налаживая связи с французскими министрами и депутатами, ведущими пророссийскую политику. Сближение Германии и Австро-Венгрии, а также усиление их влияния на Балканах, предрешило политические симпатии России. Некоторую роль в подписании последних договоров между Францией и Российской Империей сыграл сам Разумовский, чем заслужил расположение Министерства и императорской семьи, а потому его срочный отзыв из Парижа был, по меньшей мере, неожиданным.
Князь не знал ровным счётом ничего, но чувствовал: последние тайные переговоры между французскими и российскими представителями, которые он организовывал, прошли не так гладко. Случилось что-то серьёзное, и тень упала на него — иначе нельзя было объяснить настоятельную просьбу госпожи Безак, фрейлины императрицы, чтобы он как можно скорее покинул Петербург. Она должна была сообщить ему, что произошло, и он ждал письма с тревогой, будто приговора.
В дверь постучались, и зашёл Ренард Буланже, мужчина за пятьдесят с седыми волосами, отросшей белой бородой, проницательными глазами и нечитаемым выражением лица, — его давнее доверенное лицо, в своей искусности и способностях не уступавший Жану Лоссалю.
— Вы велели зайти к Вам, князь.
— Вы узнали, что изменилось в Затонке с времени моего отъезда? — не отрываясь от писем, спросил он.
Буланже кивнул.
Как этого и стоило ожидать, в Затонске, как в любом провинциальном городе, мало что могло измениться за несколько лет. Прибыло несколько мелких капиталистов, открывших ресторан и пару магазинов в городе, и скучающих интеллигентов. Военную базу свернули тотчас, как господин Браун заявил о краже разработок, и военных почти не стало. Город не подвергся никаким ровным счётом потрясениям за последние годы и продолжал свою тихую спокойную жизнь уездного городка близ столицы. Разве что только семья Мироновых испытывала значительные трудности.
Когда четыре года назад арестовали господина Штольмана, никто точно не понял причину, но в страхе шептались: “Измена!”. Провинциальные городки не могут похвастаться большими событиями, а потому даже такое происшествие, причины которого остались никем не подтверждёнными и, может быть, даже выдуманными, оставило неизгладимый след в памяти его жителей. Все помнили, как сначала Тайная полиция арестовала следователя, а потом часто посещала дом Мироновых и допрашивала Анну. Следствие закончилось, а тень на репутации семьи осталась. К адвокату Виктору Миронову, которого раньше нанять было гарантом успеха, сейчас редко обращались, и дела у их дома шли по наклонной. Последнее его дело только усилило подозрение народа: юноша-студент, которого Миронов согласился представлять в суде, оказался народовольцем², готовившимся убить московского генерал-губернатора. В глазах уездных жителей это окончательно очернило репутацию дома Мироновых, отца семейства-адвоката и заперло двери их дома для чьих-либо посещений.
О самой Анне Викторовне и изменениях в её жизни за эти годы князь уже знал. Он не то чтобы следил за ней, скорее не упускал из виду: всё-таки не стоило спускать глаз с человека с такими экстраординарными способностями, как она. Хотя последние пять лет показали, что тот дар, которым она обладала, или исчез, или она им пренебрегала настолько, что почти потеряла. Так или иначе, Анна Миронова жила теперь по-иному, нежели в бытность Разумовского в Затонске. Отучившись в Париже, она ассистировала доктору Милцу (который чуть ли не единственный не отвернулся от её семьи), иногда гуляла по городу в сопровождении молодого следователя Коробейникова и проводила время с семьёй.
И такая жизнь, эта треклятая любовь Штольмана стоили того, чтобы отказаться ему?
Князь усмехнулся. Воистину, tout passse, tout casse, tout lasse³!
— Какие будут указания, князь? — прервал его размышления Буланже.
— Присматриваете за тем, что происходит в городе, — и, чуть подумав, добавил. — И за Мироновыми тоже.
Буланже поклонился и скрылся за дверью.
На следующий день, едва слухи о возвращении князя в город разнеслись по Затонску, ему пришло несколько приглашений на обед. Прибывшие несколько лет назад буржуа, по сути обыкновенные купцы и торгаши, очень желали познакомиться с князем, а точнее — с его кошельком и положением. Быстро рассудив, что сидеть затворником не имеет смысла, а никто не делится слухами и информацией охотнее, чем за обедом, Разумовский отправился в ресторан Голубцова для встречи с самим Голубцовым, Гусевым, хозяином нескольких ателье, и Давыдовым, хозяином трёх ювелирных лавок.
Купцы вели себя ожидаемо заискивающе и всячески пытались угодить князю, но о делах рассуждали весьма здраво и с опытом, и Разумовский отдал должное если не их уму, но хотя бы коммерческой хватке.
После сытного обеда, составленного из жаренного гуся, бараньих рёбрышек и гарнира, им принесли коньяк. Князь достал свои сигары и предложил присутствующим. Все благодарно приняли его предложение, и они закурили.
— Вы надолго к нам, Кирилл Владимирович? — поинтересовался Давыдов, отпивая коньяку.
— Трудно сказать, Павел Валентинович, — отвечал князь с улыбкой. — Иногда, знаете ли, хочется уехать подальше и отдохнуть от городской суеты. Истинно правдивы слова царя Соломона: “Vanitas vanitatum et omnia vanitas”⁴.
Гусев и Голубцов смущённо улыбнулись, очевидно слабо понимая сказанное. Давыдов кивнул, выпуская дым.
— Чем же, Ваше Сиятельство, изволите заниматься в нашей скучной провинции? К сожалению, мы не можем предложить Вам никакого особенного досуга.
— Это пустяки, — Разумовский закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула. — Приятная компания у меня уже есть, разве я могу желать чего-то большего? Что до планов, то на днях, например, я собираюсь посетить своих соседей, госпожу и господина Мироновых. В прошлый мой приезд они оказали мне очень тёплый приём.
Его соседи по столику тревожно переглянулись.
— Как же, князь, разве Вы не знаете?
Разумовский удивился.
— О чём же мне следует знать, господа?
— Мироновы же… подозревались в измене, — наклоняясь ближе к князю, испуганно прошёптал Гусев.
— Правда? Ах, неужели Вы говорите о том злосчастном студенте-народовольце? — князь говорил будничным чуть усмешливым тоном, его голос был спокоен и твёрд. — Перестаньте, разве возможно ли, чтобы такой уважаемый человек, как Виктор Миронов, подозревался в связи с революционерами? Это решительно невозможно!
— Положим, что о студенте господин Миронов мог и не знать. Но было странное дело и до него, — протяжно сообщил Давыдов. — Я ещё здесь не жил, но знаю, что арестовали какого-то то ли следователя, то ли другого служащего за измену, а семья Мироновых с ним дружеские отношения имела. Говорят, в особенности их дочь Анна была с ним особенно близка.
— Это Вы о господине Штольмане? — с привычной усмешкой спросил князь, чем вызвал изумление присутствующих. — Ох, ну это дело совсем минувших дней. Анна Викторовна действительно была дружна с ним, так как неоднократно помогала полиции с расследованиями очень запутанных и сложных преступлений. Но всё прочее, уверяю Вас, ужасные домыслы. Я убеждён в этом настолько, что готов поручиться за неё и её семью лично.
Купцы, выпучив глаза, как раздавленные колесом рыбы, смотрели на князя, который безмятежно курил и иногда отпивал из рюмки. Несколько минут все молчали.
— А что вы думаете, Кирилл Владимирович, о здешнем, как говорят англичане, bisness’е? — наконец, задал волновавший его вопрос Голубцов с горящими глазами.
Все облегчённо выдохнули, и они заговорили о делах.
* * *
Так и не дождавшись письма о госпожи Безак, Разумовский, как и говорил, отправился на третий день по приезде к Мироновым. Они были одними из тех, кто отправил ему приглашение на обед, и он согласился посетить их с меньшим неудовольствием, чем господ купцов. Мироновы были, по крайней мере, неглупые, хорошо образованные люди, которые могли поддержать беседу и узнать известную цитату, а не потуплять глаза в пол с придурковато-смущённым выражением лица. Кроме того имелась возможность вновь встретиться с Анной Викторовной, к которой он относился с любопытством. Как знать, возможно именно сегодня, он убедится, что её дар исчез, и она станет для него такой же ординарной, как и большинство людей? Это был интересный эксперимент, а ему нечем пока было себя занять. Особняк Мироновых встретил его привычным простором и обилием света, проникающим через высокие окна и играющем бликами на рамах картин. Однако теперь он казался почти заброшенным и пустым. Слуг в доме стало меньше, заметил князь. К нему подошёл старый лакей и попросил пройти в залу. Хозяйка дома, заломив руки, встретила его через край радостно и горячо. — Ваше Сиятельство, мы Вам несказанно рады! — Прошу, Мария Тимофеевна, без титулов, по-соседски, — с улыбкой ответил он и поцеловал ей руку. — Виктор Иванович, рад вновь встретиться с Вами. Как поживаете? Миронов, поседевший и заметно постаревший, натянуто улыбнулся и пожал ему руку. — В добром здравии, Кирилл Владимирович. Благодарю Вас. — Анна Викторовна, — Разумовский нашёл её глазами, как только вошёл в комнату, и теперь первым приблизился и едва коснулся губами её руки. — Вы, как и прежде, чудесно выглядите. — Благодарю. Рада Вас видеть у нас, — Анна улыбнулась, но глаза её остались равнодушными. Теперь она выглядела взрослее и старше. Лицо, раньше чуть пухлое и румяное, приобрело бледность, строгость и подчёркнутое спокойствие читались в чертах, выделились острые скулы и короткий подбородок. Глаза остались, как и прежде, чистыми небесно-голубыми, но детская наивность и ребяческий задор испарились. Она смотрела внимательно, но без эмоций, как сторонний наблюдатель, и холодно — не только на него, но почти на всех и всё. Миронова держалась отстранёно, но вежливо и достойно, что почти походило на высокомерие. Разумовский про себя улыбнулся. — Князь, позвольте предложить Вам сесть за стол. Обед сейчас принесут, — затараторила возбуждённая Мария Тимофеевна, указывая на обеденный стол. Он коротко кивнул и сел по правую руку от хозяина дома. Женщины сели напротив. — Говорят, Вы были в Париже, князь? — через некоторое время спросила хозяйка, когда еду принесли. — Какими радостными новостями Вы можете с нами поделиться? — Я действительно провёл там последние четыре года. Париж, как всегда, бесподобен. Неделю назад, например, князь Воронцов давал роскошный приём. Французское правительство почти в полном составе, господа из иностранных посольств и российская эмиграция со всей Европы присутствовали там. Гостей позабавил один курьёз, который случился с министром Альканом. Бедняга, входя в залу, споткнулся о ковёр и упал лицом вниз на глазах у всех⁵, — с улыбкой рассказывал Разумовский. — В скором времени у него возникли неотложные дела и он спешил ретироваться. Мария Тимофеевна кокетливо засмеялась, касаясь рукой губ, а Виктор Иванович вежливо улыбнулся. Анна никак не отреагировала и продолжала есть, не поднимая глаз. Князь был очень обходителен и мил с Мироновыми, развлекая их сплетнями и забавными случаями из высшего общества. Он не тревожил Анну Викторовну, благоразумно рассудив, что следует оставить её с мыслями и не надоедать, и общался только с её родителями. Однако исподволь он наблюдал за ней и холодно про себя отметил, что она совсем не замечает, что происходит за обедом и о чём идёт беседа. Уже за чаем Мария Миронова гордо произнесла: — Наша Аннушка тоже провела последние годы в Париже. Она училась в медицинском институте. — Гиппократ считал медицину самой благородной из всех наук, и я не могу с ним не согласиться, — с привычной улыбкой-маской сказал князь и поднялся из-за стола. — Право, господа, я не хочу злоупотреблять Вашим гостеприимствоми и вынужден откланяться. Анна Викторовна, — её безмятежный взгляд скользнул по нему. — Не окажете ли Вы мне честь прогуляться в саду и проводить меня до моего дома? Я был бы очень рад послушать Ваши рассказы о годах Вашей учёбы в Париже. Мария Тимофеевна встала и коснулась рукой плеча дочери. — Конечно же, князь! Она будет рада подышать свежим воздухом. Разумовский улыбнулся и взглянул на Анну — уж точно не пылкую радость он прочитал в её глазах. Однако она механическим голосом согласилась и велела подать шубу. Идя по тропинке, он осторожно пытался её разговорить, но она, задумчиво шагая рядом, смотрела под ноги и отвечала сухо и коротко. Наконец они дошли до его сада. — Извините, Кирилл Владимирович, если я Вам показалась грубой за обедом, но я сегодня совершенно не в духе, — вдруг призналась она и растерянно встретилась с ним взглядом. “Неужели моё появление напомнило о прошлом и открыло старые раны?” — с усмешкой подумал он, но вслух горячо произнёс: — Что Вы, Анна Викторовна, помилуйте! Я всё понимаю. — Понимаете? — резко спросил она, остановившись. — Что Вы имеете в виду? — Боже, ничего такого, Анна Викторовна, — тоже остановившись, отвечал Разумовский с самым невинным выражением лица. — Я всего лишь хотел сказать, что понимаю, если мой приезд мог пробудить в Вас неприятные воспоминания. Ведь когда я уезжал, господин Штольман… — Не стоит об этом, Кирилл Владимирович, — оборвала его Анна и с натянутой улыбкой произнесла: — Всё это в прошлом. — Я рад это слышать, — улыбаясь губами, но не глазами, он поклонился и легко поцеловал её руку. — Спасибо, что проводили меня. Буду рад, если Вы почтите меня ответным визитом. Он не сводил с неё внимательного пронзающего взгляда, и Анна, на его удивление, выдержала его. — Непременно. Когда Разумовский вернулся от Мироновых, был уже вечер. Он сразу же спросил о прибытой корреспонденции. — Вам пришло письмо, князь, — сообщил лакей и отдал его. Жестом велев прислуге удалиться, Разумовский заперся в кабинете, сел за стол и бегло взглянул на конверт. Он узнал почерк госпожи Безак. Он тут же распечатал конверт и нетерпеливо прошёлся по строчкам письма. Когда он прочитал последние слова, его лицо побледнело, и рука коснулась напряжённых губ, которые он кусал, сам того не замечая. Князь заново внимательно прочитал письмо, убедился, что ошибки быть не может и он верно понял мысль, и громко надрывно выдохнул. Зажигалкой он поджёг письмо и оставил его гореть в пепельнице. Закинув ногу на ногу, он облокотился на спинку кресла, подложил кулак под нос и, уставившись на огонь, сосредоточенно думал. В висках и лбу привычно закололо, как от иголок, и его лицо чуть скривилось. В пепельнице пламя пожирало бумагу, на которой аккуратным женским почерком было написано: “Дорогой князь! С сожалением должна Вам сообщить, что погода в Петербурге хуже обыкновенного. Говорят, чёрные большие тучи движутся с запада. Однако мне невероятно жаль, что Вы так скоро уехали. Некоторые наши общие друзья недавно вспоминали Вас и жалели, что Вас нет рядом. Вчера на вечере мы обсуждали Париж. Тамошнее море совсем не спокойное, и это всех нас тревожит. Наш общий французский друг должен был недавно принимать гостей, но разыгралась буря и вечер пришлось отменить. Говорят, он сильно захворал. Мы расстроены, что гостям пришлось уехать ни с чем. Ох, mon cher, я невероятно тоскую по нашим пустым лёгким разговорам по вечерам и не могу отказать себе в удовольствии увидеть Вас как можно скорее. Думайте обо мне, и я приеду раньше, чем успеет обернуться солнце. Ваш друг, Мария Безак” Это было катастрофой. Если всё то, о чём писала Мария, было правдой, то ему грозило, по меньшей мере, разбирательство, а по большей… Ему было страшно даже думать об этом. Всё это означало только одно: дипломатическая встреча была сорвана. Это был крах. Мария Фёдоровна¹ — жена императора Александра III. Народовольцы² — участники революционной народнической организации “Народная воля”. В частности, именно они убили императора Александра II. Tout passse, tout casse, tout lasse³ — крылатое выражение, переводится как: “Ничто не вечно под луною” Vanitas vanitatum et omnia vanitas⁴ — латинское крылатое выражение, авторство которого приписывают царю Соломону. Переводится как: “Суета сует”. …споткнулся о ковёр и упал лицом вниз на глазах у всех⁵ — такой случай имел место быть, но в наше время. В 2017 году президент Ливана Мишель Аун споткнулся о ковер и упал лицом вниз перед совместным фото лидеров на саммите Лиги арабских государств.
