Часть VII.
31 октября 2021 г., 02:06
Пока экипаж поспешно ехал по дороге, Разумовский смотрел в окно и размышлял.
Письмо Александрова было написано в почтительно-вежливом тоне, однако не стоило обманываться: следствие его всерьёз подозревало.
О дате и времени встречи в Париже знал узкий круг лиц, и следователь, которому поручили это дело, непременно возьмётся за каждого, не взирая на его положение и чин, — если за ходом расследования следил лично император, не оставалось сомнений, что следователю предоставили особые полномочия. В связи с этим тактика ведения себя во время допроса была проста: отвечать по существу, насколько это возможно, откровенно, и ничем не выдавать своего беспокойства.
— Ренард, — задумчиво протянул Разумовский, касаясь колючего подбородка. — У меня будет для Вас особое поручение.
В свой дом он прибыл к трём часам ночи и сомкнул глаза разве что на полтора часа. С шести утра он разбирал полученную корреспонденцию (она всегда приходила в его дом в столице, а уже отсюда её отправляли ему в Затонск), но не нашёл в ней ничего интересного: фрейлины императрицы писали о продолжавшемся трауре, в котором проходил медовый месяц нового императора с женой. Не забыл князь также написать письмо Анне Викторовне, в котором извинялся за свой неожиданный отъезд и обещал скоро вернуться. Также он оставил ей свой домашний адрес в Петербурге на случай, если она решится на ответ.
В девятом часу ему подали второй завтрак и, конечно же, утреннюю газету. На развороте красовалась фотография российского крупного капиталиста и мецената Мориса Хермана с купцом Алексеем Бахрушиным, который открыл первый московский литературно-театральный музей. Также много писали о громком судебном процессе в Париже — обвинении Альфреда Дрейфуса в шпионаже в пользу Германии и предстоящем закрытом суде. Никакие другие новости князя не заинтересовали.
Прежде чем отправиться на беседу со следствием, Разумовский, как его и просили, явился в Министерство к статскому советнику.
Александров встретил его тепло, приобнял и предложил чаю. Разумовский отказался и устроился в кресле.
— Весь мир сходит с ума, Кирилл Владимирович, не иначе, — торопливо причитал его начальник, складывая руки в замок на столе. — Крестьянское восстание в Корее, японцы воюют с китайцами, всего полгода назад убили президента Франции Карно! Можете вы это себе представить раньше? А у нас разве лучше обстоят дела? Последние годы — это голод и крестьянские недовольства, покушения и терроризм! Наша внешняя политика нынче всем не угодна, всех и всё меняют, всё сызнова. А что мне делать, прикажете? Иосифа Владимировича уволили, Николай Карпович тяжело болен и, бог его знает, что нас ждёт дальше! Восток — наш приоритет, говорят мне. А на востоке или чужие колонии, или войны.
— Время и впрямь напряжённое, — спокойно согласился князь. — На всякий рубеж столетий выпадают потрясения, надо полагать.
— Чего нам не надо, Кирилл Владимирович, так это потрясений. Мало их что ли было у России? Даже теперь, с этим взрывом, чёрт бы его побрал, — статский советник отвёл взгляд и, нервно качнув головой, как будто от судороги, приложил руку к шеи. — Следствие идёт, а я, признаться, боюсь, как бы оно ни пришло, к чему-нибудь такому… — он особенно выделил слово “такому”, но не пояснил, что под ним подразумевал.
— Назначенный следователь, кто он?
— Герман Григорьевич Громов, следователь по особым делам Департамента, как мне намекнули, “секретного отдела” — он многозначительно поднял брови и часто закивал. — Молодой, но амбициозный и очень способный. Etalon, хотя методы у него, говорят… своеобразные. Но бог с ним и с его методами, главное, чтоб всё улеглось…
Александров замолчал также резко, как и начал разговор. Разумовский выждал пятнадцать секунд тишины и легко произнёс:
— Егор Яковлевич, я скоро отправлюсь в Париж и, коль так складывается, думал, мог разузнать что-нибудь важное.
— Думается Вам, что это хорошая идея? Такая шумиха…
— Я еду туда в свадебное путешествие, Егор Яковлевич. Моя невеста без ума от французской столицы, было бы преступлением не уважить её желание посетить его, — Разумовский улыбнулся и развёл руками.
— Ох, батюшка, Вы женитесь? Эх, Кирилл Владимирович, и Вас, значит, всё-таки окрутила женщина — в самом хорошем смысле! — он, испугавшись, тут же исправился. — Я в браке более тридцати лет и скажу Вам откровенно: бегите, бегите, эти женщины… ух, что они с нами, мужчинами, делают! Cherchez la femme…
Они оба рассмеялись.
— Увы, Егор Яковлевич! Мне с этого корабля уже не сойти. Сами знаете, l'amour est aveugle.
Он поднялся из-за стола и приблизился к Разумовскому, пожимая ему руку.
— Ну коль решили, то любви и счастья, чего ещё можно пожелать?
Александров замялся, чуть приобнимая его.
— Кирилл Владимирович, мне пришлось Вас отозвать из Парижа из-за всей этой ситуации, но Вы ведь ценный кадр. Сами знаете, как Вас ценю я, наше Отечество и сам император. Но Вы сами-то, сильно скучаете по России? Или, быть может…
Разумовский натянул вежливую улыбку.
— Я люблю своё Отечество, как всякий другой честный гражданин, Егор Яковлевич.
Статский советник едва рассмеялся, его широкие плечи чуть затряслись, но глаза остались непроницаемо-острыми.
— Это безусловно, но… А как Вы смотрите на то, чтобы послужить Отчизне снова за её пределами? А впрочем, рано об этом… Всё равно пока следствие идёт, отправить Вас куда-то не представляется возможным.
— Егор Яковлевич, я, как и прежде, готов служить России там, где она во мне нуждается, — мягкий бархатный голос князя шёлковой нитью вплёл красивую ложь в его тщательно-выстраиваемый образ преданного слуги его Величества и Империи, и, ещё до произнесения слов, Разумовский уже знал, что они попадут в цель.
Старик скрипуче засмеялся и крепко пожал ему руку, говоря:
— Это славно, славно…
Любой столичный театр мог позавидовать тем постановкам, что разыгрывались им в кабинетах.
* * *
Департамент располагался на набережной, добирался до него князь двадцать две минуты неспешным ходом в экипаже. В холле его встретил городовой и, узнав цель его визита, вызвался проводить. Разумовского привели на этаж ниже, в подвал, а дальше, по тёмному бесцветному коридору, доставили в маленький кабинет. Здесь почти не было мебели: стоял обыкновенный маленький стол, три деревянных стула, один — у стены, другой — у стола, третий — напротив и два тёмных высоких шкафа у дальней стены. Едва горел тусклый светильник, разбавляя напряженную тишину своим гудением, на улице мимо двух крошечных едва выше уровня земли закрытых окон, располагавшихся прямо под потолком комнаты, часто ходили люди и их ноги всё время виднелись отсюда. Разумовский догадался, что это была допросная. К нему сразу подошёл высокий юноша, на вид лет двадцати, с вытянутым серьёзным лицом, пышными чёрными волосами, аккуратно убранными назад, короткой бородой вокруг толстых губ и на остром подбородке, и подал руку для рукопожатия. Разумовский ответил на него. — Герман Григорьевич Громов, — низким чуть охрипшим голосом представился следователь. Его хватка была крепкой. — Кирилл Владимирович Разумовский, князь. Громов кивнул ему и указал на стул. Князь сел, юноша же остался нависать над ним и достал из кармана записную книжку. — Кто знал о готовящейся встречи? — без прелюдий задал он вопрос, смотря на страницы блокнота. — Не беря во внимание самых высших лиц, господа дипломаты Воронцов и Амосов и сопровождавший их барон фон Битнер, представители с французской стороны — посол Дюран и помощник министра маркиз Бертран, месье Бенуа, в чьём доме должна была состояться встреча, господин статский советник Александров и, конечно, я. — Вы организовали эту встречу? — Этим делом занималось наше посольство, но я принимал в этом активное участие, верно. Полагаю, Вам известно, что я нахожусь на службе у нашего Министерства Иностранных дел, неофициально. Громов поднял на него глаза, тёмно-синие, чуть прищуренные, и ровно спросил: — Отчего же неофициально? Князь снисходительно улыбнулся. — Люди охотнее общаются с Вами, если Вы говорите с ними от своего лица, а не от органа власти. А в некоторых делах особенно важна секретность и… деликатность. — Насколько мне известно, Вам дарован чин коллежского советника лично от императора за “вклад в укрепление французско-российских отношений”, что не оставляет сомнений в Вашей compétences. Так, может, Вы мне скажете, — он придвинул стул и присел рядом с князем, — что в этот раз пошло не так? В его голосе читалась не то усмешка, не то вызов. Между ними оставалось полтора метра, но рост Громова, пусть и превышавший его незначительно, воспринимался как гигантский. Он не отличался особенным атлетическим сложением, у него были обыкновенные мужские руки, но, казалось, они могли легко схватить его и вдавить в землю. Полтора метра, никакого физического контакта — но Разумовский ощущал, будто его вздёрнули и потрошат, снимают скальп, чтобы покопаться в его мозгах и выяснить, что он может скрывать. Нечитаемый пристальный взгляд Громова пытался его подавить, подчинить, заставить допустить ошибку — внешне и внутренне князь остался невозмутим, ни один мускул не дрогнул на его лице. — К сожалению, для меня это такая же загадка, как и для Вас, Герман Григорьевич, — равнодушно произнёс князь, едва пожимая плечами. Последовала тишина. Разумовский смотрел на следователя прямо, с привычным высокомерием. Сосредоточенность и усмешка в его взгляде обыкновенно производили на собеседника сильное впечатление, будто князь читал чужие мысли и точно знал, когда ему лгут или пытаются манипулировать, и заставляли людей нервничать, и они прерывали зрительный контакт — Громов зрительную дуэль выдержал. Его серьёзный сканирующий взгляд ни разу не дрогнул, лицо, флегматичное, спокойное, не сменило своего выражения. Далее следователь задал пару других малозначительных вопросов и что-то записал в книжку, не поднимая взгляда. Князь отвечал также легко, но внутренне напрягся, ожидая нового удара. Наконец, Громов, чуть надавя, заметил: — Вас не было на встречи. Хорошая попытка, Громов, но мимо. — Господин Александров сообщил мне, что моё присутствие необязательно. Кроме того, я был вынужден уехать в Лондон. Мой старый друг потерял отца, и я прибыл туда, чтобы поприсутствовать на похоронах и выразить ему мои соболезнования. Разумовский никогда в жизни не был так рад своей тошнотворно-утомительной привычке анализировать и продумывать всё до мелочей, каждое слово, каждую причину, всё. Его версия была безупречной, даже если Громов его подозревал, ни словом ни делом князь себя не выдал. — Могу узнать фамилию Вашего английского друга? — Граф Чарльз Норман Аддерли. Следователь поднялся со стула и направился к двери. — Это всё, что меня интересовало. Разве что, — он резко повернулся, — Вы вернулись в Петербург тридцать первого ноября и на следующий же день уехали… Куда и почему? Его тон был бесстрастным и лёгким, ничем не угрожающим и не напирающим, создавая впечатление, что допрос был закончен и он интересуется только ради формальности. — Эти недели я провёл в своём особняке в Затонске, — Разумовский натянул привычную улыбку. — Причина довольна банальна — подготовка к свадьбе. — Вы пять лет провели в Париже, меньше месяца назад вернулись в Россию и уже женитесь? Этот вопрос озадачил князя, и он сразу не нашёлся что ответить. Почему, чёрт возьми, ему никогда в голову не приходило, что кто-то мог найти странным его скорую женитьбу? — Моя невеста также провела эти пять лет в Париже и только недавно вернулась в родной город, чтобы повидаться с родителями, поэтому в этом нет ничего удивительного. Разумовский едва сдержался, чтобы ни прочистить горло, и позволил себе едва дёрнуть уголками губ. Отразилась ли его растерянность на лице? Насколько заметной была задержка, с которой он ответил? Так или иначе, Громов никак не выказал своего подозрения. — Мои поздравления, — только бросил он и покинул комнату.* * *
К моменту, когда князь зашёл в ресторан, госпожа Безак уже сидела за дальним столиком, спрятанным за шторкой, из-за чего для посторонних было невозможных увидеть их лица. Это было их обыкновенное место встречи. Безак уже заказала себе розовое шампанское — она особенно любила пить его днём — и обед на двоих. Он поцеловал ей руку и велел официанту принести ему кофе. — Как поживает Ваша придворная суета? Ещё не утомила? — поинтересовался он, аккуратно разрезая окровавленный ростбиф. — Разве что траур. Вечные соболезнования, ленты, мрак, — пожаловалась фрейлина, театрально касаясь головы. — Безумно жаль. По случаю женитьбы мог быть устроен прекраснейший бал. — Вы совсем не сочувственны к чужому горю, Мария. — Как говорил мне один мой добрый друг, в сочувствии нет проку, если за ним не последует выгода, — процитировала она его слова, и он усмехнулся. — А прочем, не будем о грустном. При дворе то и дело шепчутся о разногласиях между известной Вам благодетельницей и её невесткой. Князь хмыкнул, показывая свою незаинтересованность в данной теме: об этой истории он был наслышан, и пользы от этой семейной драмы императорской семьи он для себя не видел. — Что касается прочего, — поняв его намёк, Безак сменила тему, — известный нам обоим господин из Особой охраны, ангел мой, поведал мне свои опасения по поводу надвигающихся выступлений крестьян и рабочих. Догадываюсь, что у них есть dénonciateur из их числа, — она чуть поморщилась, говоря о простом народе, но через секунду оживилась, и голос её особенно заиграл кокетством. — На этой неделе наш император встречался с господином Херманом. Как мне известно, разговор касался его оружейных заводов. Николай Александрович выделил ему деньги на строительство ещё трёх заводов и на новое вооружение. Морис Херман… весьма приятный молодой мужчина, — добавила она вскользь. — Говорят также, что полиция обеспокоена случаями помешательств в городе. Несколько офицеров перерезали друг друга, видный министр задушил свою жену и сбросился с крыши… что-то в этом духе. Разумовский молчал. Мария, будто испытывая его терпение, не продолжала, и он раздражённо махнул рукой. — И? Что же говорит по этому поводу Ваш ангел? — Мало что, — с неудовольствием призналась она. — Эта тема ему неприятна, и он мне почти ничего не рассказывает. Но кажется, он упоминал, что жертвы были загипнотизированы. Князь усмехнулся, но лицо осталось бесстрастным и глаза — холодными. — Значит по городу разгуливает… кто, по их мнению? Гипнотизёр? Чудесно. Раз такова позиция следствия, то я могу быть спокоен, город в надежных руках. Сведения, которые принесла Мария, были любопытны, и Разумовский решил, что поразмыслит об этом позже, и повернул разговор в другое русло. — С учётом моего скорого нового семейного положения нам придётся прекратить любые встречи в моём доме. Беседы, которые возможны в обществе, будем вести в этом ресторане, для более des entretiens confidentiels — номер знакомой Вам гостиницы. Высшие лица часто используют это место для… особых встреч с некоторыми барышнями, поэтому никто там не болтает. Но всё равно старайтесь не показывать лица, Вам это ни к чему. Мария скривила лицо и капризным тоном произнесла: — Мало удовольствия появляться в таком месте. За кого меня примут? — Ваше удовольствие, Мария, меня, признаться, мало волнует, — равнодушно ответил Разумовский, закуривая. — Как, впрочем, и моё собственное. — Вы бываете непростительно грубы, князь. — Только когда Вы забываетесь и мне приходиться напоминать Вам, чем мы занимаемся и для чего. Фрейлина тяжело вздохнула, но через мгновение хитрая улыбка появилась на её губах. — Довольно об этом. Поделитесь, лучше свежими новостями о предстоящей свадьбе, — она отпила из бокала. — Миронова уже дала своё согласие? — Не забивайте этим вопросом свою голову, дорогая. Если я что-то решил получить, значит так тому и быть. — Как романтично! Уверена, каждая девушка на белом свете мечтает, чтобы именно так ей делали предложение, — она мечтательно улыбнулась. — Эх, может быть, тоже вырваться в Париж на недельку? В этот вечер Мария была особенно игриво-весела и дразнила его понапрасну, а князь был откровенно не в духе, поэтому скоро утомился и попрощался с ней. По дороге домой он позволил себе получасовую прогулку — приятная привычка, которой он последние недели пренебрегал из-за усталости и свалившихся забот. Голова очистилась, дышалось легче, а на душе стало почти спокойно. Вернувшись домой, он встретил лакея и сразу получил от него корреспонденцию: его ждало одно-единственное письмо от Анны Мироновой. Она сожалела, что он уехал, и просила о скорой встречи в нетерпеливых выражениях. Тон письма выдавал какую-то перемену и эмоции Анны, на которых можно было сыграть. Пожалуй, Разумовский тут же отправился бы обратно в Затонск, если бы ноги не ныли от сегодняшней суеты и изнеможение не чувствовалось в каждой клеточке тела. А ещё чертовски хотелось спать. Минуту поразмышляв, он написал ответное письмо, в котором сообщил, что приедет завтра примерно после двух часов дня, а если она захочет ему написать, пусть передаст письмо через его лакеев в доме в Затонске. Слуга забрал письмо, поклонился и оставил его одного. Заснул князь, в противовес ожиданиям, быстро. Может быть, виной тому было лекарство, от которого во рту всё ещё неприятно горчило. Мышцы расслабились, по телу растеклась приятная истома, которую человек обыкновенно ощущает вечером после тяжелого долгого дня на ногах. Его не мучили никакие мысли, сердце билось ровно. В ушах звенела приятная тишина. Ночью ему совсем ничего не снилось. Лишь под утро к нему вернулись обыкновенные кошмары, перед глазами во тьме прорезались очертания револьвера у лба и по рукам снова текла тёмная холодная кровь — как всегда, его собственная.
