Синдром разбитого сердца

      Ночью князь спал беспокойно и в напряжении думал, видя нечёткие образы через дымку сна, о Мироновой и своих дальнейших действиях. Этой же ночью он принял окончательное решение: предложению руки и сердца быть. Его цели оставались неизменными и требовали решения. Времени для сомнений не было, надо было действовать. План казался простым: сделать всё необходимое, чтобы Анна Миронова приняла его предложение, прикрыть тылы перед следствием, жениться и отправиться в медовый месяц в Париж для выяснения обстоятельств дела. Поездка была нужна ему и полезна Анне, с учётом её выяснившейся болезни, о которой, откровенно говоря, было мало что известно. Париж — город, способный подарить его будущей жене массу впечатлений, а ему — ответы на вопросы. К тому же в Европе можно было посетить ещё несколько врачей с мировым именем, которые должны были быть способны пролить свет на этот, как выразился доктор Дюпре, “синдром разбитого сердца”.       План содержал в себе две сложности. Первая — получить согласие Мироновой на брак. Вторая — аккуратно и грамотно выйти из-под подозрения следствия. И если вторая проблема была решаема, — в конце концов, Разумовский не зря считал себя умным человеком и знал, что способен выкрутиться практически из любой трудной ситуации, — то первая тревожила его. Безусловно, он десятки раз прокручивал у себя в голове доводы “за” этот брак, те плюсы, что Анна Миронова не могла не увидеть, но он также знал, что человеческий фактор способен нарушить все планы. В прошлом Миронова была девушкой, удивлявшей его до глубины души своей кристальной честностью и даже непрактичностью. Последние же недели заставили его замереть, вглядываясь в неё сегодняшнюю. И пусть она повзрослела, князь не верил, что Анна была способна отказаться от своих прошлых убеждений и руководствоваться корыстью. Ему отчаянно хотелось, чтобы он оказался не прав, это бы спасло его не только от сегодняшних бед, свалившихся на него, но и от позора в собственных глазах в случае очередного отказа. Он впервые в жизни желал ошибиться, желал, чтобы эта девчонка оказалась хуже, чем ему представлялось, но не верил своим желаниям и призрачной возможности жениться на ней. Его вера, конечно, не играла роли. Разумовский сделает всё возможное и невозможное, чтобы его план осуществился, — он проворачивал сложные схемы сотни раз до этого и провернёт снова, с Мироновой или без неё.       Совершенно убеждённый и решительный, князь провалился в глубокий сон за полночь и проснулся, напряжённый, но энергичный, в пять утра, по старческой привычке. Завтрак ему, как заведено, подали к половине шестого.       В утренней газете, привезённой ему лично из северной столицы, писали об объявлении даты публичной речи императора Николая, серии таинственных случаев помешательств, в результате которых было убито уже пять человек, беспокойстве в правительстве насчёт участившихся терактов в Европе, особенно случаем в Париже, и о готовящейся полной постановке “Лебединого озера” Чайковского в Мариинском театре. Парой строк обмолвились о смерти опиумного магната в Англии и закрытии границ между Германией и Францией.       — Ваше Сиятельство, — в залу вошёл слуга и поклонился. — Нашли котят на территории Вашей усадьбы, Кирилл Владимирович. Кошка окатилась, а сама куда-то пропала. Жалко малюток, замерзли, плачутся.       Разумовский нервно рассмеялся.       — Зачем же Вы ко мне с этим делом обращаетесь? Обратитесь к управляющему или просто раздайте их. А впрочем, — он задумался, — одного оставьте, самого благоприятно выглядящего, и отнесите в корзинке Анне Мироновой. Но прежде зайдите ко мне.       Прилагающаяся записка, содержащая сообщение: “Заблудшее, но прелестное существо, найденное мною нынче в саду, надеется на Ваше тепло и заботу”, была отдана слуге через две минуты.       Довольный удачной идеей презента, князь сел за свою зрительную трубу. Изредка он делал пометки и записи в маленькую чёрную книжечку, хотя в этом не было нужды — фотографическая память, — и он занимался этим скорее механически, для успокоения.       В пятнадцать минут восьмого Буланже зашёл в комнату, аккуратно и тихо прикрыв дверь за собой, легкой поступью приблизился к столу и легко поклонился князю.       — Новости? — равнодушно поинтересовался Разумовский, не отрываясь от наблюдения за свиристелью через оптический телескоп.       — Стрелявшего ищут. Также… Мне есть что сообщить о господах Мироновых, князь, в особенности о Викторе Ивановиче, — Разумовский отстранился от аппарата и повернулся к французу со всем вниманием, как бы повелевая ему продолжать. — Мне стало известно, что за последние две недели финансовое состояние Мироновых сильно пошатнулось. Их сегодняшнее положение не завидно, князь. Они на грани разорения.       Князь чуть улыбнулся. Его глаза засверкали.       — Продолжайте, дорогой Ренард.       — Мой доверительный источник рассказал, что отец семейства, Виктор Миронов крупно проигрался в карты и теперь в долгах, дом заложен. Кроме того, он замечен в связи с… одной девицей, их бывшей горничной.       — Даже так? Семейство знает?       — Сомневаюсь.       Разумовский расслабленно откинулся на спинку стула и, не сдержавшись, тихо рассмеялся. Ситуация складывалась крайне благоприятно.       — Вы принесли мне ценные вести, Ренард. Поверьте, это я оценю по заслугам. Ступайте.       Ответ Анны Викторовны не заставил себя ждать. Она благодарила его за подарок, сообщала о своей поправке и хорошем самочувствии и приглашала на чтение книги в их доме к пяти часам, на что он, само собой, согласился. Оставшееся до встречи время он занимался отчётами, которые должен был предоставить в Министерство, за время своего пребывания в Париже.       Её родители встретили его приветливо и оставили с дочерью в зале. Князь поцеловал ей руку и сделал комплимент внешнему виду.       — Я всё-таки решила взять “Графа”, надеюсь Вы не против, Кирилл Владимирович.       Он молча качнул головой, и она открыла книгу, долистала до нужной главы и начала читать вслух.       Миронова читала на французском с хорошим, пусть и неточным произношением. Её голос был не тих и не громок, спокоен и размерен. Слушая его, Разумовский облокотился на спинку кресла, сложил руки уголком и, успокаиваясь, наблюдал за Анной.       Князь сразу узнал главу, которую она читала, и удивился выбору. Описание мук Дантеса в тюрьме — объяснимо, но всё-таки странно.       — Тогда дух его омрачился, и словно туман застлал ему глаза… Он хватался за одну мысль, за мысль о своем счастье, разрушенном без причины, по роковому стечению обстоятельств; над этой мыслью он бился, выворачивал ее на все лады и, если можно так выразиться, впивался в нее зубами. Дантес имел лишь мимолетную веру, основанную на мысли о всемогуществе; он скоро потерял ее, как другие теряют ее, дождавшись успеха. Но только он успеха не дождался, — спокойный голос Мироновой раскололся, в нём прорезались невысказанные чувства; Разумовскому казалось, что он сидит на берегу моря и наблюдает, как собирается буря.       Однако, напротив, её голос стал тише и ниже, паузы участились, ей как будто не хватало воздуха:       — Благочестие сменилось исступлением. Он изрыгал богохульства, от которых тюремщик пятился в ужасе; он колотился головой о тюремные стены от малейшего беспокойства, причиненного ему какой-нибудь пылинкой, соломинкой, струей воздуха. Донос, который он видел, который Вильфор ему показывал, который он держал в своих руках, беспрестанно вспоминался ему; каждая строка пылала огненными буквами на стене, как "Мене, Текел, Фарес" ["Сочтено, взвешено, разделено" — библ.] Валтасара. Он говорил себе, что ненависть людей, а не божия кара ввергла его в пропасть; он предавал этих неизвестных ему людей всем казням, какие только могло изобрести его пламенное воображение, и находил их слишком милостивыми и, главное, недостаточно продолжительными: ибо после казни наступает смерть, а в смерти — если не покой, то по крайней мере бесчувствие, похожее на покой.       Анна Викторовна кончила чтение и замолчала, кусая нижнюю губу и закрыв глаза.       — Месть — самая губительная из идей, — тихо произнёс Разумовский, вставая с кресла и проходясь по комнате.       — Разве Вы не согласны с тем, что своим обидчикам надо мстить?       Она подняла на него глаза, и он внутренне содрогнулся. Князь сам не понял своей реакции, но явственно ощутил, как в грудной клетке всё сжалось и виски нервно запульсировали, как будто на него наставили дуло пистолета. Резко заболела голова, череп готов был расколоться на части.       — Кто же Вас так сильно обидел, Анна Викторовна, что Вы желаете мести? — он внимательно следил за её лицом, малейшими его движениями и её взглядом.       — По-моему, мы говорили о графе Монте-Кристо, а не обо мне, — медленно опуская взгляд на страницу, твёрдо и спокойно произнесла Анна.       В это мгновение, в это единственное мгновение князь побледнел и тихо, нервно втянул в лёгкие воздух. В это немыслимо долгую, невыносимо напряжённую минуту его будто охватил паралич. Неотрывно, с ожесточённым вниманием он всматривался в лицо Мироновой, едва ощущая, как подрагивают от злости губы и ком подкатывает к горлу. Борясь со слабостью, он полностью отвернулся к окну, пряча от неё лицо и разжимая руку, сжатую в кулак.       Разумовский молчал ещё несколько мгновений, прежде чем, прочистив горло, заговорить.       — Безусловно, Анна Викторовна, — произнёс он тихо и, как всегда, с ироничной улыбкой, посматривая на неё через плечо. — Однако стоит помнить: “Горе тому, кто на скорбном пути задержится на этих мрачных мыслях… Это — мертвое море, похожее на лазурь прозрачных вод, но в нем пловец чувствует, как ноги его вязнут в смолистой тине, которая притягивает его, засасывает и хоронит”, — по памяти прочитал он следующие строки из романа.       Он ждал, когда она наконец поднимет свои глаза, но Миронова молчала и смотрела в книгу — и этим безумно злила. Она, конечно, не поняла, что она сейчас сделала, что она раскрыла себя ему, свои мотивы и свои планы — никчёмная, глупая оплошность с её стороны.       В несколько мгновений вечер в её обществе потерял всякое очарование.       Ему хотелось выбежать из этой раздражающе тусклой залы, из этого обедневшего дома, как можно скорее, покинуть общество Анны Викторовны Мироновой, не прощаясь с её родителями, не целуя рук, бросив лишь холодное и злое: “Прощайте!”. Он желал плюнуть на свой план и принятое решение и распрощаться с этой девчонкой навсегда, чтобы никогда больше, даже мыслями, не возвращаться на пять лет назад, не думать о той истории, почти стоившей ему жизни. Было плевать на неё и её проклятые нежные чувства к этому Штольману, который интересовался теми делами, которые его не касались и касаться не могли — за это он и поплатился, и не ему, Разумовскому, до́лжно выслушивать эти смешные планы Мироновой о мести за своего неудачника-следователя! Князь никак не желал быть вовлечённым в её жизнь, чтобы она использовала его, как инструмент мести. Пока её подозрения его не касались — благо он себя обезопасил, — но помогать ей каким-либо способом в её авантюре он не только не мог, но и не хотел.       Постучала служанка и передала ему письмо с пометкой “Из Петербурга. Срочно”. Разумовский воспользовался этим как предлогом, чтобы откланяться, и от предложения проводить его отказался с фальшивой улыбкой.       По тёмному саду к своему дому он шёл также неспешно, как и всегда, но сердце его металось в грудной клетке, как сумасшедшее, а мысли, злые, не оставляли его рассудок — успокоиться и подумать о работе, полученном письме не было сил. Хотелось неистовствовать, что-нибудь сломать или разбить, прокричать на всю округу совершенную гнусность.       Она, Анна Викторовна Миронова, оказывала ему своё расположение не только для того, чтобы выйти за него замуж — теперь он был уверен, что она согласится на брак с ним, — и таким образом решить финансовые проблемы своей семьи, возникшие из-за маниакальной азартности и распущенности её отца, но более этого, она желала с его помощью расправиться со своими врагами, погубившими её горячо обожаемого Штольмана, картёжника и провинциального следователя. Миронова хотела отомстить своим обидчикам, а значит и ему! Разумовский про себя громко рассмеялся. Это было немыслимо! Он чуть было не согласился на брак с человеком, который, сам того не зная, желает ему смерти или, как минимум, нечеловеческих мучений.       Конечно, он её недооценил… Эта девчонка больше не была наивной дурочкой, готовой идти на жертвы ради своих моральных принципов. Все её принципы превратились в пепел в тот самый момент, когда она столкнулась с реальной, не книжной жизнью, и теперь — она такая же как и все. Ординарная, расчётливая и мстительная, замкнувшаяся в своих переживаниях и построившая на них весь свой мир… Теперь вовсе не был удивителен выбор книги, которую она перечитывала раз за разом, мысленно представляя себе свою расплату над врагами. Днём Миронова вела благородную жизнь “сестры Милосердия”, а ночью грезила долгожданной местью.       Это было крайне печально и… глупо.       Пять лет… Прошло пять лет, — князь зло усмехнулся — а она так и не смогла выкинуть этого мужчину из своей головы. Но что хуже, Миронова отдалась идее поклонению ему, как идолу, и служению в его “благо”, как она это понимает. И ради памяти своего незыблемо почитаемого следователя она была готова улыбаться князю, гулять с ним по парку и…       Вздор.       Боже правый, как он был смешон!       Он думал о ней, о её планах, будто бы — какая глупость! — ревновал Анну Миронову к Штольману, который уже сгнил в сотнях километрах отсюда. Конечно же, всё было не так. Он злился, потому что не желал быть использованным ею… в таких целях.       И всё-таки это были никчёмные, бессмысленные рассуждения, а его эмоции из-за такого пустяка просто нелепы. Какая, в сущности, разница, какие цели преследует эта девчонка и о чём грезит? Ей не удастся добиться желаемого ни с помощью князя, ни как-либо ещё. Фантазии несчастной влюблённой должны были интересовать его в последнюю очередь. Кроме того, даже если бы Миронова узнала, что он причастен к делу Штольмана, что с того? Она бросит в него проклятья и, максимум, захочет сбежать, но развода ей никто не даст; а даже если в эту сумасбродную головку придёт идея обратиться со своими подозрениями к кому-то, то кто её послушает? Что она сможет предъявить?       Эти упорядоченные рассуждения охладили его рассудок и сердце, и в парадную залу Разумовский входил уже спокойно-циничным и решительным. Он сразу велел слугам готовить экипаж и упаковать часть его вещей и закрылся в кабинете.       Письмо, естественно, было от Александрова:       “Доброго здравия Вам, Кирилл Владимирович!       Пишу Вам с тяжёлым сердцем.       Небезыственная Вам встреча была сорвана крайне радикальным способом, о чём Вы, должно быть, уже знаете. По этому поводу проводится тщательное расследование, его Императорское Величество лично следит за его ходом. Вас, как лицо, принимавшее в этом деле непосредственное участие, настоятельно просят явиться в Петербург немедленно. Господа из Департамента¹ нуждаются в Ваших показаниях — исключительно, как свидетеля, Господи помилуй!       Как только прибудете в нашу столицу, посетите меня прежде всех: нам есть о чём потолковать.       Ваш искренний друг,       Статский советник, Егор Яковлевич Александров”       Письмо князь по обыкновению сжёг и принялся собираться в дорогу.       Через двадцать минут Разумовскому сообщили, что к отправке всё готово. Он, уже переодетый, упаковал саквояж с нужными документами и несколькими склянками с лекарством и вышел на улицу, где его ожидал Буланже. Они забрались в экипаж, и француз велел трогаться.       На холоде ещё сильнее заболела голова.       Было шестнадцатое декабря, снег валил как из ведра, вдалеке выла метель. Дорога до Петербурга обещала быть тоскливой и долгой. И где-то на краю сознания плавал осколок мыслей о Мироновой.       В случае его, Разумовского, исчезновения или смерти, по нему бы никто не плакал и, уж тем более, никто бы не стал за него мстить. Штольман безусловно был идиотом и кретином, но удачливым малым: его ждали и любили, несмотря ни на что. Департамент¹ — подразумевается Департамент Министерства внутренних дел Российской империи, управлявший полицией.