Приласкай меня муками

«Ты боишься не забыть. А я — забыть слишком легко. Но если мы оба помним, может, это и есть вечность?»

(Soundtrack: Trent Reznor & Atticus Ross — Hand Covers Bruise)

      Библиотека в этой части небольшого городка, берега которого омывал атлантический океан, была пустой, словно меня ждали, и, вероятно, так оно и было. Она не была заброшена, наоборот, здесь всегда было много посетителей, царил идеальный порядок: книги хранились в стеллажах из полированного дерева, тишина дышала сдержанным почтением, а свет, казалось, не лился, а стоял недвижимый, как вечность.       Звон колокольчика над дверью старой библиотеки не просто прорезал тишину, он будто сдвинул грань между мирами, когда я сделала глубокий вдох, прикрывая глаза, а потом, проверив, что мои крылья скрыты от людских глаз, последовала глубже в помещение. Медленно. Как входят в храм, в который все время возвращаются, но не ради бога, а ради тишины. Звук был не звонким, а вкрадчивым, как напоминание о том, что забвение — лишь вуаль над истиной. Он тянулся, как нить паутины, цепляясь за углы, за корешки книг, за сердца тех, кто еще помнил. За сердце вроде моего.       Тени стеллажей легли на мои плечи, как чужие воспоминания. Пол скрипел под ногами, как будто жаловался на время. Воздух пах не только старой бумагой, в нем была тоска, была память. Была надежда, забытая между строк.       Я приходила сюда каждый год. В один и тот же день. Всегда в одиночестве. Он всегда ждал меня, сидя за старым массивным столом, где уже потерлись края. Я входила сюда, словно вгрызалась в собственную боль, которую невозможно было забыть, но и невозможно было отпустить. Мои пальцы скользнули по мраморной колонне, она была холодна, как и в тот первый раз. Все было прежним: тяжелые шторы, пыль в солнечных лучах, лампы с позеленевшей бронзой. И он. Всегда он.       Библиотекарь сидел в глубине зала у окна. Его силуэт, освещенный янтарным светом, казался вырезанным из самого вечера. На нем всегда был строгий костюм, собранные в хвост волосы, большая часть которых уже покрылась сединой, те же тени под голубыми глазами, очки на тонкой оправе, аккуратные жесты. Словно не листал книги, а гладил их, как спящего кота. Голос его почти всегда был будто простуженным временем. Этот мужчина был одним из тех, кого никто не запоминал — без имени, без истории. Просто библиотекарь. Просто он.       Мужчина поднял глаза. Сначала просто приветливо. Потом взгляд замер. Чуть дрогнули брови. Его губы разомкнулись, как будто собирались что-то произнести, но передумали на полпути.       — Мисс Уокер, — сказал он наконец. Голос у него был старый, как будто говорила сама библиотека. — Как часы. Ровно год прошел.       Я сняла капюшон. Мои длинные черные волосы рассыпались по плечам, открывая миру рану, затаившуюся на дне зрачков, которая давно зажила, но все еще саднила в дождь.       — Как будто иначе нельзя, — устало ответила я, мягко улыбаясь.       Он поднялся и подошел ко мне, чтобы встретить. Осторожно, словно боялся, что мои шаги разобьют реальность. В его взгляде была легкая тревога. И еще что-то. Что-то давно забытое.       — Прости, если вопрос неуместен… Но почему ты возвращаешься? Почему каждый год, в один и тот же день, ко мне?       Я смотрела на него долго. Очень долго. Словно искала в его глазах путь домой, и внутри что-то болезненно сдавило, из-за чего я быстро проморгалась, натягивая ту же привычную улыбку.       — Потому что я помню. А ты нет.       Он замолчал, кивнул и вернулся на привычное место, усаживаясь на деревянный стул, оббитый мягкой тканью. Его старый стол был окружен книгами, словно бы и сам вышел из одной из них. У него были бледные руки, тонкие длинные пальцы, очки, скрывающие взгляд, в котором прятался дождь. Много лет он задавал этот вопрос и каждый раз не понимал ответа, но в этот раз в его глазах мелькнула искра. Не мысль, только ощущение. Как будто кто-то постучал в дверь изнутри, и он, не открывая, все же прислушался.       — Ты потеряла кого-то? — спросил он почти шепотом.       Краешек страницы замер под его пальцем. Он взволнованно глянул на меня, быстро, потом возвратил взгляд к тексту, но не продолжил чтение. Я посмотрела на его руки, на чернильные пятна на пальцах, прислушалась к дрожанию в голосе. Часть истории он уже слышал, но мог спокойно забыть что-то из-за человеческой памяти, которая умела искажать и вовсе удалять. Как бы нелегко было сюда вернуться, рассказывать было куда тяжелее. Задержав взгляд на начавшемся ливне за узким стрельчатым окном, что спрятал закатное солнце, проговорила с волнением, продолжая стоять на месте:       — Себя, — ответила я. — А потом кое-кого гораздо важнее. Но нашла.              Мужчина кивнул. Он всегда кивал. Я обошла стол, присела рядом на стул. Мне в руки попала какая-то книга, ее края были потрепаны, из корешка торчали нитки, и, заострив внимание на них, стала водить пальцем.       — Тогда… — он провел рукой по переплету книги, и я по привычке вздрогнула, все еще продолжая испытывать страх перед ним. — Ты продолжишь историю?       Поставила локоть на стол, костяшки пальцев прислонила к виску и склонила голову набок. Я оглядела его внимательно, скорее даже неприлично, его глаза, лицо, легкую щетину, прогоняя затаенную грусть, которая навсегда останется внутри меня. Мои пальцы задрожали, я отложила книгу и спрятала руку под столом, чтобы не показать душевной слабости.       — Ты хочешь знать, как и чем все закончилось?       Мужчина кивнул. Медленно. Как кланяются перед исповедью. Закрыл книгу и отложил ее в сторону. Он придвинул чайник, который предусмотрительно подготовил заранее, поставил себе и мне фарфоровые чашки, и стал разливать в них зеленый горячий чай. Он знал, что наш разговор будет долгим, насыщенным и обязательно оставит в нем новую порцию вопросов.       — Все, что я рассказываю тебе сегодня, — это не воспоминания, — тихо начала я. — Это то, что случилось потом. После.       Библиотекарь удивленно поднял брови, но не перебивал. Он чувствовал: сейчас начиналось нечто важное. И в этой тишине было что-то большее, чем слова, — доверие. Я откинулась на спинку кресла, мой взгляд упал на витиеватый темный узор в дереве, а голос стал незнакомым мне, словно древним. Как будто я несла эту историю сквозь эпохи, чтобы однажды рассказать ее здесь.       — Когда я пришла в себя в аду и приняла, как и он, реальность пережитого, земля оказалась по ощущениям подо мной уже иной. Адский пепел больше не обжигал, стены не давили, а дышали вместе со мной, принимая. Я в тот день долго шла босиком по черному камню и удивлялась, что каждый шаг звучал, как сердце, отбивающее жизнь заново.       Он сидел, затаив дыхание. Даже свет, казалось, стал мягче, словно прислушивался тоже.       — Люцифера я увидела не сразу. Сначала было пламя, но не разрушительное, а очищающее. Оно шло по его тронному залу, точно само время проходило омовение. А он стоял в центре. Без мантии, без трона. Только он и я.       Я с усталостью закрыла глаза, мой голос стал другим. Почти шепчущий, как листва в тишине, когда я сжала ладони и продолжила рассказывать, уже видя картинку за прикрытыми веками. Она до сих пор была слишком яркой в моей памяти.       — Ты вернулась, — сказал Люцифер. Не вопрос. Утверждение. Он знал. Он чувствовал.       — Ты ждал? — спросила я.       Дьявол подошел ближе, его шаги были тихими, но за ними звучали века. Он коснулся моей руки и прошептал:       — Я всегда знал, что ты найдешь путь обратно. Даже если бы я сам его забыл.       Между этой и прошлой встречей прошло много времени. Я слишком долго отказывалась признаваться самой себе, что все испытания оставили необычайно глубокие шрамы как на сердце, так и в душе. Несмотря на то, что мы добровольно пошли на это, не видя иного пути, кошмары преследовали каждую ночь, стоило закрыть глаза, и никакие старания Люцифера не помогали, когда он пытался меня разбудить и вернуть в реальность. Его же внутреннюю агонию я замечала во взгляде, в судорогах и словах. Мы никак не могли преодолеть последствия.       — Почему он совершал все это? — прошептал библиотекарь, перебивая мой рассказ, словно вспоминая о вопросе, мучившем долгое время, почти не осознавая, что говорит вслух.       — Потому что мог. Потому что в его мире я была искрой, которую он должен был потушить. Потому что кто-то когда-то решил, что боль — это путь. Его путь. Мой путь. Наш крест. Но я не сломалась, — сказала я. — Я смотрела на него и молилась не о спасении, а о том, чтобы, если я исчезну, он запомнил меня.       — Я помню, ты когда-то рассказывала, что предложила ему решение, которое прекратит цикличность и поможет вам окончательно воссоединиться. Что было потом? Как он это принял? — задал очередные вопросы библиотекарь.       — Ему было сложно не меньше, чем мне. Это был отчаянный ход, никто не знал, получится ли что-то из этого. Он принял решение не сразу, все изменилось не сразу, понимаешь? Он не проснулся другим. Он начал дрожать. Его тьма… она дрожала изнутри. Как зеркало, в которое попала капля дождя. Я увидела в нем боль. Ту, что давно зарыта под слоями власти.       Рот наполнился вязкой слюной, ком встал поперек горла. Я потянулась за чашкой, в которой чай еще был горячим, и отпила.       — Однажды, после нашего разговора, он пришел. Просто встал у открытой двери и не мог войти. Его руки дрожали. Он — повелитель Ада — дрожал. Я смотрела на него и впервые не боялась, потому что поняла: мы боимся одного и того же. Быть увиденными. Быть любимыми. Быть отвергнутыми.       Я сделала еще глоток. И еще один.       — Люцифер сказал: «Ты заставляешь меня сомневаться. В себе. В том, кто я. В том, кто ты». Это были не просто слова. Это был крик. Как будто он всю вечность молчал и, наконец, нашел голос.       Поставила чашку на стол и посмотрела на штору, которая медленно танцевала под влиянием ветра.       — Тогда я медленно подошла. В каждом шаге был вызов, в каждом вдохе страх. Я коснулась его щеки, но не как возлюбленная. Я дотронулась до души.       — Что он сделал? — выдохнул библиотекарь.       — Поцеловал… Но не властно. Не требовательно. А так, словно уже просил прощения. Или позволения. Я почувствовала, как его губы дрожали, как он стоял на краю и ждал, позволю ли я ему упасть.       Тишина в библиотеке стала густой, как мед. Никто не шевелился, а я продолжила:       — Он шептал: «Я хочу быть тем, кого ты не забудешь… даже если однажды забуду я». Люцифер знал: то, что между нами, нельзя вписать ни в законы, ни в пророчества. Это было против всех правил. И именно потому было настоящим.       Я замерла. Потом заговорила почти с благоговением:       — Люцифер не был больше тенью. Он стал телом. Сердцем. Он стал раной, которую не хотела зашивать. И я поняла: я больше не жертва. Я — выбор. Его выбор. И свой.       Библиотекарь наклонился чуть ближе:       — И ты простила его?       — Нет, — быстро ответила я. — Я заново полюбила его. Это было больше.       — А что было потом?.. — спросил мужчина, поправляя очки, и стал подливать мне в чашку новую порцию чая. — Потом, когда вы смогли смириться с прошлым и вновь вернулись к нему, спустя долгое отсутствие?

(Soundtrack: Ólafur Arnalds — Near Light)

      — Мы не сбежали, — сказала я, наполняясь нежностью. — Не укрылись в раю. Не растворились в легенде. Мы остались. В аду, который стал домом. В небе, которое перестало быть недостижимым.       Я мечтательно усмехнулась, а потом продолжила:       — Мы были вместе и я каждый раз не могла поверить в это, что это реально. Не во снах. Не в воспоминаниях. Наяву. Мы ходили по аду и вместе отстраивали его. Не дворцы и пыточные залы, а мосты, школы, святилища для потерянных душ. Он больше не судил, он слушал. И учился. У меня. У них. У мира.       Я с затаенной любовью глянула на библиотекаря и добавила:       — Однажды Люцифер спросил: «Ты все еще боишься меня?», а я ответила: «Я боюсь потерять то, что мы построили. А ты?»       Я поднялся к губам фарфор и погрузилась глубоко в воспоминания, но голос мужчины вернул меня в реальность, после чего сделала глоток горячего напитка.       — Он ответил: «Я боюсь забыть, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю».       Я смотрела куда-то за спину библиотекаря, как будто видела совсем другой зал — зал без стен, где звезды касались земли, а души шептались между собой на ветру.       — Люцифер стал наставником. Он перестал клеймить души и начал слушать. Он сидел на пепельных ступенях и разговаривал с проклятыми так, как никто и никогда с ними не говорил — как с живыми. Они боялись его меньше, чем себя. И это изменяло их.       На этот раз я не сдержала уже лукавой улыбки:       — А я… Я стала преподавателем в Небесных залах. Мне доверили тех, кто нашел родственную душу, кто потерял себя между верой и болью. Я учила их чувствовать заново. Слышать музыку слов. Дышать без страха. А потом каждую ночь я возвращалась к Люциферу.       — К нему? — удивленно переспросил библиотекарь.       — Да. Сквозь пространство. Сквозь законы. Я приходила в его мрачные покои и приносила туда свет. А он приносил мне тишину. Не гробовую, а живую. Ту, в которой можно спать уже без кошмаров.       Библиотекарь глубоко вдохнул. Он чувствовал тепло этой истории, как будто она касалась и его собственной жизни.       — Но это был только первый шаг, дальше был Небесный Двор, и мой собственный путь. Меня пригласили назад. Туда, где я давно отказалась быть. Я вернулась не как изгнанная, а как свидетель, хоть уже и не с белоснежными крыльями. Как та, кто выстояла. И, быть может, спасла не только себя. Небеса изменились. Они слушали, больше не жгли светом. Они начали задавать вопросы. И даже самые гордые из архангелов внимали мои слова как хронику эпохи, которую они проспали.       Я смотрела на мужчину долго. Очень долго. Словно искала в его глазах путь домой.              — Мы с Люцифером стали мостом. Между мирами. Между верой и свободой. Между болью и исцелением. И с каждой ночью, что мы проводили вдвоем не как искупившие вину, а как те, кто выбрал, я чувствовала: я вернулась не зря.       Библиотекарь слушал меня с каким-то странным напряжением, его пальцы сжимались на подлокотнике. Я видела, как он не понимал, почему сердце отзывалось эхом на каждое имя, каждое чувство.       — Люцифер боялся, — сказала я. — Всегда. Боялся потерять то, чего раньше не знал. Любовь. Не как слово. Как глагол. Как выбор. И я говорила ему: «Ты не один», тогда он верил. Хоть на миг.       Я прикрыла веки:       — У нас были ужины при свечах. Мы спорили о природе света. Он говорил: «Ты забыла, как гореть». А я отвечала: «Ты боишься, что сгоришь сам». И тогда он обнимал меня, как будто мог удержать не только меня, но и самого себя.        Посмотрела прямо в глаза библиотекарю:       — Это была не сказка. Это была жизнь. Настоящая. С кровью и смехом. И она стоила того, чтобы за нее умереть. И жить, — мой голос стал глубже. — Хочешь знать, как он изменился? Как после смертельного огня остался свет? Как палач стал спасителем? Как холод обернулся теплом?       Я провела пальцами по корешку книги, будто ощущая линию времени.       — Это было не вдруг. Ни одно сердце не меняется в одно касание, как бы не хотело, но то, что мы строили вместе, меняло его. Каждое слово, каждая душа, каждый выбор — все отпечатывалось внутри него. Даже когда молчал, он слушал. Даже когда отворачивался, то запоминал. С этого началось все остальное. Голос Люцифера стал тихим. Его шаги осторожными. Его тьма прозрачнее, в ней стало видно отражение не только страха, но и любви.       Я вздохнула:       — И вот тогда я поняла: Дьявол меняется. Не ради меня. Ради себя. Потому что захотел быть другим. Потому что мог. И тогда… я позволила себе любить его без страха оглянуться назад. Люцифер не просил прощения, не вымаливал ласки. Он просто был рядом. Тепло. Невозможно тихо. Как пульс, который не заглушить. Мы не забывали, что было, но с каждым днем это становилось не шрамом, а кожей. И тогда я подошла к нему, уже не как та, кого спасли, а как та, кто выбрал остаться. С ним. С памятью. С болью. С надеждой.       Я замолчала на мгновение. Библиотека будто задержала дыхание вместе со мной. Лишь старые часы продолжали отсчитывать вечность, тикая так же, как сердца тех, кто когда-то выбрал помнить.       — Люцифер долго молчал. Недели. Может быть, месяцы. Каждый раз, когда я к нему приходила, он смотрел на меня с чем-то новым в глазах. Не сомнением. Не страхом. Усталостью. Как будто держал в себе бурю, которую никто не должен был увидеть, а потом, — мой голос стал тонким, почти прозрачным, как иней на стекле, — он снова поставил передо мной флакон, про который я забыла. Маленький. Стеклянный. С жидкостью, переливающейся, как свет на чешуе змеи.       Я подалась ближе к библиотекарю:       — Он сказал: «Я больше не могу смотреть, как ты вспоминаешь. Каждый раз, когда ты закрываешь глаза, я вижу боль. Я хочу забрать ее. Забрать все». Я долго смотрела на зелье. Оно было прекрасным. Искушающим. Обещающим свободу. Но…       Я провела рукой по столу, будто ощущая то самое холодное стекло.       — Я сказала: «Я живу именно потому, что помню. Если я забуду, то кем я стану? Если я сотру шрамы, то кто подтвердит, что я выжила?» Он молча слушал, и я знала, что он хотел бы не слушать, хотел бы забрать решение на себя, но не стал. Люцифер ждал, пока я выберу.       В глазах мужчины вспыхнуло еще большее любопытство.       — Я не выпила его. И он тоже. Мы поставили флакон на полку. Он стоит там до сих пор. Покрыт пылью. Иногда мы смотрим на него, иногда касаемся пальцем. Как напоминания о том, как легко было бы стереть путь, но как важно не сделать этого.       Теперь библиотекарь наклонился чуть ближе, его голос дрожал:       — Ты… ты действительно могла бы все забыть?       — Да, — просто ответила я. — Но тогда я бы не помнила, как он дрожал. Не знала бы, как он любит. И не простила бы себя, но не потому, что это ошибка, потому, что память — это то, что связывает нас. Даже когда тела забывают, даже когда души бродят во мраке, память остается. В ком-то одном. В ком-то живом.       Я посмотрела в сторону окна, где сквозь пыльное стекло просачивался последний луч света.       — Флакон — это не зелье. Это зеркало. Если ты в него смотришь и все еще хочешь помнить, ты жив. Значит, ты еще способен любить.       Я замолчала и посмотрела на библиотекаря, как смотрят на берег реки, которую не перейти, но в чьих водах все еще отражалась судьба.       — А теперь, — проговорила я, — я должна рассказать тебе о нем. О тебе.       Библиотекарь чуть отпрянул. Не испугавшись, нет. Но словно ветер прошел по его коже. Я увидела, как ему вдруг стало холодно, как будто в воздухе стало слишком много истины.       — Ты был архитектором. Создателем. Устроителем равновесия, которое все принимали за порядок. Твое имя было Шепфа.       Мужчина вздрогнул. Лицо осталось спокойным, но в глазах что-то мелькнуло, точно кто-то постучал изнутри.       — Ты выстроил мир, где добро и зло были измеримы, где все подчинялось закону. Где души шли по кругу, как стрелки часов. И каждый твой шаг был точен, как удар молота. А голос как глас небес.       Я опустила взгляд.       — Но ты ошибся и не учел главного, что даже самые точные часы однажды могут остановиться, а души — не механизмы. Они живут. И умирают. И чувствуют. И однажды они перестают подчиняться.       Библиотекарь тихо выдохнул, пальцы его задрожали. Он посмотрел на свои ладони, как будто ожидал увидеть в них пламя или кровь.       — Ты пал, — продолжала я. — Не потому что был злым, а потому что твоя система больше не могла удерживать любовь. Она попросту треснула, как стекло под песком времени. И ты оказался среди тех, кого сам заклеймил смертными.       Я допила чай, который уже поостыл, закинула волосы на спину и, сделав глубокий вдох, посмотрела на него, только вот уже не получалось его ненавидеть:       — Тебе дали тело. Сердце. Усталость. А память… отняли. Не как наказание, а как шанс. Чтобы ты увидел мир не глазами создателя, а глазами человека.       Шепфа прошептал:       — Я… я чувствую. Что ты говоришь правду. Но я… ничего не помню.       Я улыбнулась. Улыбкой, в которой была вся нежность мира:       — И не нужно, потому что я помню за нас двоих.       — Тогда… кто я теперь? — его голос был тише дождя.       — Ты тот, кто слушает. Кто ждет. Кто каждый год задает один и тот же вопрос, не понимая, почему ответ трогает до боли. Ты мой якорь. Даже если не знаешь этого.       И в этой тишине, между дыханиями, между страницами, между строками, я ощутила, как он впервые за все время не почувствовал себя библиотекарем. Он почувствовал себя живым. Я больше не говорила, только смотрела. Смотрела так, будто прощалась, и в то же время оставалась. На столе, рядом с раскрытой книгой, я поставила флакон. Тот самый. С жидкостью цвета памяти.       — Это тебе, — прошептала я. — Не для того, чтобы забыть, а помнить, что у тебя был выбор. И ты выбрал слушать.       Библиотекарь смотрел на флакон, как на звезду, упавшую с неба. В нем не было страха. Только… трепет. И что-то еще. Древнее. Нерожденное. Забытая мелодия сердца.       — Ты придешь в следующем году? — спросил Шепфа, не поднимая глаз.       — Всегда, — ответила она. — Пока ты будешь здесь. Пока ты будешь ждать. Даже если забудешь, я вернусь.       Я направилась к выходу. Плащ мягко скользнул по полу, и последние шаги отдались в зале, как отголосок снов. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, а некогда бессмертный Шепфа остался один, но в тишине было нечто новое. Присутствие. Покой. Смысл, еще не оформленный в слова.

***

(Soundtrack: RY X — Only)

      Когда мои ноги ступили на землю ада, где стоял наш замок, который когда-то был мрачным и неживым, поймала себя на мысли, что сегодняшняя беседа с Шепфа прошла неожиданно хорошо, без следа печали, как было ранее. Я подняла голову и увидела где-то далеко, под бордовым небом, стоящего на балконе Люцифера, и полетела к нему. Даже несмотря на все, что произошло до и после, мое сердце всегда начинало биться быстрее, стоило увидеть. Только это уже было не от ужаса и беспомощности.       Опустившись на балкон, я подошла к нему и встала рядом, смотря на второй флакон в его руках. Он провел большим пальцем по его горлышку, не глядя, и произнес:       — Как все прошло?       — Я рассказала ему… — мой взгляд устремился в пол.       — Он узнал?       — Нет. Но сердце… дрогнуло.       Люцифер повернулся. Его взгляд был полон огня, но не разрушительного, а того, что освещал. Он бережно поцеловал меня в лоб, уточняя:       — Мы останемся в аду? Вместе?       — Навсегда, — прошептала я, прижимая ладонь к его груди, где билось его сердце.       Он поставил флакон обратно на каменную балюстраду. Оттуда, где он стоял, было видно небо. Багровое и неидеальное. Но живое.       — И если бы все снова повторилось… — начал Люцифер.       — Мы бы снова выбрали друг друга, — закончила я. — С болью. С пламенем. С памятью.       Ночь в аду плыла над краем миров, будто небо медленно дышало, мирно и почти нечеловечно. Хоть тут и стояло вечное тепло, которое исходило из недр земли, пламя от свечей за моей спиной согревало душу. Я уже стояла у перил с раскрытыми крыльями, впитывая свободу и легкий соленый ветер, несущий запах гари, фимиама и роз. Люцифер шагнул ко мне беззвучно, и так было всегда, не как демон, а как тень, такая знакомая и родная. Пока я рассматривала горизонт, он остановился сзади, едва касаясь. Его теплое, тревожное и прерывистое дыхание коснулось моего затылка.       — Ты дрожишь, — прошептала я.       — А ты светишься, — ответил Люцифер. — Это несправедливо.       Я чуть улыбнулась, не оборачиваясь.       — Я жду.       — Чего же? — непонимающе уточнил дьявол.       — Что ты задержишься тут со мной еще немного.       Наступила долгая пауза. В ней была неуверенность, страх, все, что он прятал веками. И все же он подошел ближе, пока между нами не осталось возможности пробраться воздуху. Его горячие ладони осторожно прильнули к моим бокам, словно примерялся, не к телу, а к праву.       — Если я скажу, что боюсь снова потерять тебя?       — Скажи. Только не молчи. Больше не молчи.       Я обернулась и заглянула в его глаза. Они были не багровыми, только не в эту ночь. Они были черными. Стертыми. Настоящими. Люцифер поцеловал меня, сначала неуверенно, а потом словно вспоминал, как. А затем как в последний раз. Мои пальцы нырнули в его шелковистые волосы, а его ладони под ткань платья, скользя по спине вверх, к лопаткам, к основанию крыльев. Дьявол провел костяшками по ним, и я выгнулась, выдохнув его имя, как мольбу, без слов.       — Напомни мне, — прошептал он, уткнувшись лбом в мое плечо. — Что я все еще здесь. Что ты тоже.       Я прижалась к нему. Тело к телу. Пульс к пульсу. Подняла руки вверх, не отрывая взгляда от его глаз, и ткань соскользнула с моих плеч. Он замер. Тихо и благоговейно. Люцифер поднял меня на перила, также не отводя взгляда. Его ладони дрожали, но держали крепко, как будто мир под ногами треснул, и мы — последнее, что еще держало небо.       Я обвила ногами его талию, руки машинально потянулись к ремню и начали его расстегивать, а после пуговицу и ширинку. Затем я не выдержала нашей близости, поднимая ладони и притягивая его для очередного поцелуя. Наши губы сминались в нежности и в этом не было требовательности, лишь чувственность. Пальцы одной руки впились в его шею сзади, словно он мог оторваться, а вторая стала помогать ему расстегивать рубашку. Мои пальцы ощущали нужду в непрерывных касания. Скользили то по его плечам, рукам, спине, то чертили полосы на груди и животе.       Люцифер вошел в меня медленно, глубоко, шире раздвигая мои ноги. Словно не хотел оставить в этом мире ничего, кроме нас. Мое дыхание сбилось, но не от боли. От близости. От того, как он смотрел. Как трогал, словно запоминая. Люцифер не властвовал над моим телом, проникая тягуче медленно, он молился мне. Каждое движение было как удар сердца. Неуверенный. Живой. Настоящий.       Его губы были мягкие и терпеливо медленные, вытягивая мои страхи наружу, чтобы стереть. Он впивался в меня глубже, резче, но не грубо. С жаждой… С тоской. Словно этот поцелуй был последним мостом, который нельзя было пройти. Люцифер шептал мое имя, целуя слезы на щеках, которых уже давно не было, а потом вновь возвращался к губам, я же цеплялась за него руками, телом и дыханием. Пальцы его руки сплелись с моими, притягивая, словно между нами было еще какое-то значительное расстояние, а после прижал их к своей груди, там, где билось его сердце. Я вздрогнула, когда он прикоснулся в поцелуе к шее, там, где бился мой пульс, и откинула голову, выдохнув.       Мои соски напряглись от ветра и его прикосновений, когда ощутила его язык на них. Дьявол сжал ладонями грудь слишком осторожно, как что-то священное, а затем он вновь вошел в меня медленно, отчего мои губы раскрылись в беззвучном стоне. Люцифер обнимал меня всем телом, сердцем и душой. Каждая фрикция была будто дыханием вселенной. Каждое движение было не для разрядки. Для памяти.       Он касался моей шеи губами, языком, едва касаясь. Лизнул мочку, поцеловал щеку. А я уже и не заметила за нашей страсть, что мое лицо оказалось у него в ладонях, как будто это было обещание.       — Я твоя. Ты мой, — шепнула я ответ на молчаливый вопрос. — Не по праву. По выбору.       Люцифер ускорился, срываясь на стон, и я с ним — в жар, в дрожь, в обрыв, где кончался страх и начинались только мы. Только мы. Я царапала его спину, срывая дыхание, все ближе, все громче. Мы самозабвенно отдавались друг другу, не стеснялись громких стонов и выкриков, которые разлетались по аду. Пелена чувств перекрыла все вокруг, пока мы жадно, с упоение, терзали губы друг друга. Как будто этого было так мало. В его ритме, который был так правилен сейчас, было только желание почувствовать себя живым. Запомнить, что так будет всегда, и никогда не прекратится, даже если мы умрем, то переродимся вновь, чтобы найти друг друга. В его касаниях было только желание сберечь наше долгожданное счастье. Мы погибали и вновь рождались, необузданно сплетаясь.       Мы вкушали наслаждение, после которого никогда не последует страдание. Несказанное блаженство, которое не несло в себе предательство, разрывалось внутри нас, бросало в дрожь и приносило счастье, которым мы будем упиваться вечность. Миллионы приятных искр сконцентрировались внизу живота, а потом разорвались, доводя меня до эйфории. Люцифер кончил следом, стиснув зубы и уткнувшись мне в шею. Тихо, без крика. Только выдохом.       Люцифер никуда не ушел, он остался внутри меня. Тепло и долго. Мы были сплетены над вечностью и молчали, потому что все, что нужно было сказать, уже жило между ударами сердца. Я положила голову ему на плечо, а дьявол провел пальцами по моей щеке. Нам понадобится еще много времени, чтобы восстановиться и начать принимать все как должное, но до этого еще было далеко. Когда-нибудь мы обязательно слепим себя заново и перестанем оглядываться назад, продолжая испытывать страх. Но а пока…       — Еще раз, — прошептал Люцифер. — Еще раз: даже если все закончится.       — Сколько бы раз мы ни умирали, — ответила я, глядя в небеса, — мы будем находить друг друга снова.       Пламя стихло. Осталось тепло. Этого было достаточно. Навсегда.       И ничто не просилось быть забытым.