Can you feel me

Ходили легенды что Что взор их был открыт друг другу Что способны были видеть само нутро Но это лишь легенды

***

Что-то теплое касается плеч и тянет из стороны в сторону. Всё качается, проваливается.       Где он? Что-то давит на голову, давит, - ги..ю....ги - стучится, повторяет что-то, зачем-то зовёт, кого зовёт. Его зовёт? Его так зовут? - юнги, очнись! Всё белое, слепит глаза, заставляет закрываться ладонями хмуря брови. Боль простреливает всё тело - не двигайся - чужой голос кажется родным, знакомым - ты слишком слаб. тело ломает, крошится, ноет каждая клетка, каждый атом, мышца, сустав, кипит густой лавой. Выливается за края, обжигает, плавит, уродует. - г - сказать пытается, не может, хрипы лишь издает, скулит от боли. Глотку будто ободрали всю, саднит нещадно. Звуки шагов отдаются глухо, отдаляются, минуты ползут, приближаются увеличивая громкость, скрипя дверью - выпей - губ касается что-то маленькое, неприятное на ощущение, прокусанным губам, покрытым красной корочкой больно становится. Но он пьет, пьёт потому что необходимо, потому что ещё секунда и он иссохнет. Наглотавшись тёплой воды, благодарит и глуповато спрашивает - где я? - веки всё ещё сомкнуты, слишком больно открывать. Идёт секунда, две, щелчок - ты у себя дома. - становится темно, веки больше не отдают светло-красным оттенком. - попробуй открыть глаза - чужой голос уставший, низкий, медленный. Мин глаза раскрывает, перед собой смотрит. Темно, окна зашторены, свет вырублен. В комнате пахнет медикаментами, спиртом и какими-то мазями. - что случилось? - взгляд падает на Джина, который сидит на стуле рядом и трёт закрытые глаза - мы пили у тебя дома. Я отошёл на кухню за закусками, и выбежал оттуда на твои крики - Джин видно нервничает пока вспоминает всё - ты кричал в бреду, не замечая что катаешься на осколках стекла , обнимал сам себя.- замолкает на пару секунд - Отбивался, и отключился через пол часа. - Джин тяжко вздыхает и трёт переносицу - ты пробыл в бреду три дня, горел, стыл, кричал. Изрезался теми осколками. И пока был в агонии сдирал все повязки. Юнги касается руки Сокджина, сжимает в ладони через боль - прости, я доставил проблем. - нет, нет, всё в порядке. Я просто, боялся что ты не очнешся. - улыбается устало - Я принесу еды, постарайся не двигаться.Он поднимается отодвигая стул - хён, стой. - м? Юнги говорит медленно двигая губами, там ни намёка на шутку. Джин на его слова дёргается как от тока, и улыбается слегка нервно.

∞

Приходится сидеть и молчать. Держать свою пасть на замке. Закусывать язык до боли и не показывать ни грамма эмоции вызывающей подозрения. Спокойно сидеть и молчать. Потому что запрещено, потому что не по канону, потому что не заказывали, не просили, не популярно. Прокусывать язык и щеки до крови, глотать алое, металлическое. Чувствовать как все режет, рвёт, давит, падает и ломается Потому что нельзя, запрещено, не по канону Смотреть, наблюдать со стороны и давиться, давиться, давиться но не умирать, запрещено ведь Юнги наблюдает, всегда наблюдает со стороны, смотрит просто. Безразлично почти, будто не касается, будто плевать совсем. Претворяется что весело, смешно, мило, реагирует, играет на камеру. Кровавое месиво души сахарной улыбкой закрывает, и тянет, тянет, тянет самого себя за нити. Он должен держаться. Он сам себе кукла и сам кукловод. Он всегда хорошо претворялся. Будь то ложь в лицо родителям, или лесть мерзким лицам. Он ведь хороший актер, это как поощряется, востребованно. И неважно что под ключицей чужое имя кровит. Вовсе неважно, здесь явно не они хозяева своей воли. За них решают, не послушание - наказание, повиновение - поощрение. Это то по каким правилам они живут. Это то как они обязаны жить. Юнги не может смотреть, глаза режет с душою вместе, и в пору кричать но нельзя. Перед камерами запрещено. В глазах Тэхена целое ничего. На переферии сознания какое-то почти незнакомое воспоминание, оно встало иглой поперёк горла, не проходит, колит держится мыслью, что быть так не должно, и что в глазах этих он когда-то видел любовь, любовь не направленную мимо, сквозь. Она когда-то принадлежала ему.

***

А Тэхену ведь точно плевать, он должно быть не чувствует ничего Улыбается, веселится, Юнги не замечая. Ведь рядом совсем Чонгуки. Ведь на запястье его, не кожа, металл хирургический. Красивый, не отличить от действительной плоти. Ведь у Гуки метки нет ни под ключицей, ни на запястье, вот совпадение, разве не идеально? Также считают и фанаты, а всё что хотят фанаты, становится новым негласным правилом их жизни.

***

Он стоит как-то глупо в проёме двери, неуместно, ему здесь не место В глазах всё расходится по швам и опадает мертвой тушей в слабые руки. Всё что могло храниться или греться вдруг сгорает, прелестно горит. Лучше всяких углей. Перед глазами картина, которую воспринимать мозг отказывается, обрабатывать и переваривать тоже отказывается, сегодня без него, хватит химических реакций. Просто все фотошопы, придуманные истории и арты вдруг становятся реальными, играют красками прямо перед носом, даже в сопровождении звука. Полное погружение, он все ещё отказываеться воспринимать ситуацию. Не хочет знать кто он, где он, как его зовут, как зовут тех что на диване друг другом наслаждаются. Он больше не хочет знать всему название, не хочет больше видеть и стереть себе память, насовсем. Так жить, невыносимо. Лучше умереть Имя чужое под ключицей идёт трещинами, опухает, горит, исчезает частично. Юнги почти морфин принимает. Но он все равно не расскажет никогда, а смысл? И без него отлично Мысли о том что от его исчезновения особо никто не расстроится посещяет голову чаще чем он успевает это осознать.

***

Юнги вдруг забывается, надевает широкую кофту и идёт налить кофе чтобы взбодриться и продолжить работу. На кухне только Тэхен, переписывается с кем-то, Чонгуком например, он ведь уехал на пару дней что им отвели для отдыха. Тянется к сахару на столу, нагинаясь немного и не сразу замечает как чужой взгляд его ключицу прожигает. Он вдруг спохватывается, сжимается, кофту к коже прижимает, забивает на сахар цепляя кружку пальцами и испаряется. Рыдать бы, потому что взгляд младшего злым был, расстроенным, раздражённым. Он знает к чему подобная мимика, его не просили, он не к месту, не нужен. Глотку сдавливает веревкой боли, и даже почти морфин не глушит это. А в один из дней Тэхен говорит самые тупые и отвратительные слова в жизни Мин Юнги. И тот хочет удушить первого, затем и себя. Только нельзя, запрещено. Тэхен говорит что ничего не поменяет, просит не мешать, просит не раскрывать всё и всем. Юнги впервые даёт пощёчину так истерично. Он в первые готов накричать на кого-то, но молчит и уходит. Тогда он впервые так сильно все ненавидит. Тогда он видит как чужая фамилия стирается, частично унося имя. Он тогда чешет кожу, дерет, дербанит, и жалеет. Потому что болит, горит, саднит и не только на коже, но и там под ней, в самом сердце, сосудах и венах разнося с собой по телу всё что происходит в сердце. Он морфин принять и не пытается, всё равно не поможет, поэтому корчится, не кричит, руки кусает.

***

Когда под ключицей чужое стирается полностью, совсем, бесследно. Он отключается от боли, приходя в сознание тут же начиная грызть собственные запястья, и пытается убиться. У него одичалое поведение, режим самоуничтожения, одно перед глазами красным горит, раздорать себя в клочья, чтобы больше не больно, чтобы больше никак. У него отбирали нож, зашивали, вправляли кости. Всё время возвращали отчаянно, а он кричал бессознательно, не понимал почему его заставляют страдать и дальше если можно все закончить. Его привели в чувство через три недели. Не чувствует ни себя, ни связи, ни кого-либо вокруг. Просто существует. Всё на что он был способен, это дышать, и то, хрипами, стонами боли и сопением.Он бесцветный такой же как белая стена. Мало напоминает человека, сломанную куклу, не больше. Он знает что умер, давно. Не вылезает из внутренней ямы, сидит и не пытается взять контроль над телом. Он устал, ему всё равно. Не дали с собой покончить, так оставьте в покое. Слушает всё что ему наказывают, больше не жив, не мёртв, какая разница. Даже позволяет такую роскошь как улыбка. Тянет, тянет, тянет, отлично.