antidote for boredom

Воспоминания не умирают Особенно плохие. В детстве Куроко любили. Или, по крайней мере, делали вид, что любили. Он всегда был тем, с кем удобно дружить: спокойным, ненавязчивым, ставящим потребности других выше собственных. Его использовали, но мальчик слишком поздно это понял. Теперь он сидел в кресле с гитарой на коленях, бренча на струнах и едва заметно покачивая головой в такт мелодии. Музыка увлекала его, затягивала, отрывала от прошлого. — Ты снова играешь? — в комнату заглянула девушка лет двадцати пяти с заинтересованным взглядом. В её улыбке не было злости, только мягкое любопытство. — Я думала, ты ещё в детстве гитару забросил. Но играешь слишком хорошо для такого большого перерыва. Она подошла ближе, села рядом на диван, бросив взгляд на его руки. — Я немного практиковался последние годы, — Куроко устало выдохнул, откладывая гитару в сторону. Сделал несколько вращательных движений шеей и плечами, пытаясь снять напряжение. — Ого, а я думала, в последние годы у тебя на уме только баскетбол был, — девушка хохотнула, трепля брата по волосам. Она не заметила, как он едва заметно поморщился, словно её слова ранили какую-то глубоко спрятанную рану. — Значит, не только он, — тихо ответил Тецуя, отводя взгляд в сторону. Ближе к рассвету Куроко вышел на балкон. Его глаза покраснели и жгли от переношенных линз. Он снова не спал. Вот уже который день ложился далеко за полночь, чтобы через пару часов вставать и вновь надевать линзы. Он лениво потянулся, достал из кармана сигареты и прикурил, пытаясь скрыться от взгляда сестры. Его явно ждала ещё одна лекция, если она застанет его в таком состоянии. Вдохнув дым, он бросил взгляд на горизонт. Розово-голубой рассвет разливался по небу, словно давая обещание нового дня. Куроко с горькой усмешкой подумал, как давно он не видел закатов. Тёплых, золотистых, таких, от которых становится немного легче. С закатами у него были ассоциации свободы, чего-то нового. А рассветы — это его сегодняшний мир: постоянная усталость и тревога. — Может, волосы перекрасить, — пробормотал он себе под нос, задумчиво глядя на своё отражение в оконном стекле. Но внезапное ощущение оцепенения накрыло его с головой. Куроко пошатнулся, опёрся рукой о стену, чувствуя, как мир перед глазами начинает дрожать и расплываться. Чёрные пятна заполнили зрение, а тело стало слишком тяжёлым, будто его подменили. Он стиснул зубы, заставляя себя выровнять дыхание, но слабость не отпускала. «Переутомление, что ли…» — мелькнула мысль. Через несколько минут Куроко всё же поднялся на ноги, нетвёрдой походкой добрался до своей комнаты и опустился на кровать. Ему казалось, что сейчас он исчезнет в этой тишине, станет совсем прозрачным. Но вместо этого его мысли постепенно возвращались к баскетболу, к людям, которых он оставил в Японии. Нет, он не скучал. Куроко просто пытался понять, что именно сделало его таким — вечным призраком, который только теперь начал становиться собой.

***

Куроко лежал на кровати, разглядывая потолок. Свет утреннего солнца уже пробивался сквозь шторы, но ему казалось, что это вовсе не новый день, а просто продолжение предыдущего. Он устал. Тело и разум просили отдыха, но сон ускользал, словно на него больше не было права. Воспоминания не отпускали. Америка изменила его. Куроко никогда не думал, что окажется здесь, в этой шумной стране, где каждый день словно соревнование. Его жизнь будто раскололась на две половины: до отъезда из Японии и после. Первые дни в Америке были похожи на кошмар. Он приехал с минимальными знаниями языка, с маленьким чемоданом, в котором были только книги, пару футболок и старая гитара, подаренная сестрой. Ему пришлось быстро адаптироваться, ведь никто не собирался ждать. Сначала были странные подработки. Он мыл посуду в кафетерии, раздавал листовки на улице, подрабатывал грузчиком на складе. Вечерами, если оставались силы, выходил на баскетбольную площадку в парке. Там он впервые понял, как отличается американский стиль игры от японского. Здесь не было места тишине, пассивности или мягкости. Каждый игрок играл за себя, за свою победу. Сначала его игнорировали. Куроко был слишком тихим, слишком незаметным. Но это длилось недолго. В один из вечеров он вышел против команды, которая славилась своей агрессивной манерой игры. Парни смеялись, глядя на его невысокую фигуру и невзрачный вид. Но Куроко не привык сдаваться. Он позволил себе играть так, как умел. Скользил между защитниками, передавал мячи с такой точностью, что они оказывались в руках его партнёров прежде, чем кто-либо замечал его присутствие. После той игры его начали звать в команды. Сначала это были случайные уличные сборища: парни, которые не знали друг друга, но объединялись ради игры. Куроко привык быть частью команды, и даже здесь он находил способы оставаться полезным. Но всё же что-то внутри него постепенно менялось. С уличного баскетбола начались знакомства. Кто-то заметил его уникальный стиль игры, сдружился, а как узнал о его увеличении, попросил прийти на выступление в небольшой клуб и заменить гитариста. Это был бар в центре города, где местные музыканты играли перед небольшими, но громкими толпами. Куроко сначала хотел отказаться — музыка всегда была чем-то личным для него, чем-то, что он не хотел показывать другим. Но его уговорили. В тот вечер, стоя на маленькой сцене с гитарой в руках, Куроко впервые почувствовал настоящий адреналин. Он вспоминал дни в Японии, когда его мечтой была командная победа, работа в унисон с друзьями. Но теперь он был один. Один против толпы, один в своих эмоциях, один в своей музыке. И это было освобождение. С того дня он стал играть чаще. Кто-то из зрителей запомнил его имя, кто-то пригласил присоединиться к начинающей группе. Они были такими же, как и он, — искателями свободы. Вместе они начали выступать по барам, а потом на небольших рок-фестивалях. Баскетбол ушёл на второй план. Куроко всё ещё иногда выходил на площадку, но больше для того, чтобы почувствовать ритм, отточить свои движения, будто готовясь к очередному концерту. Ему нравилось чувствовать свою силу, но теперь он использовал её иначе — чтобы выражать себя через музыку. Годы, проведённые в Америке, сделали его резким и независимым. Куроко больше не был призраком, растворяющимся в тени команды. Он стал личностью, человеком, который притягивал взгляды. Его голубые волосы он перекрасил в серебристый, отрастил их чуть длиннее, чем обычно. Он научился смеяться громче, говорить увереннее, смотреть в глаза даже самым дерзким противникам на баскетбольной площадке или самым строгим судьям в музыкальных конкурсах. Теперь его жизнь была наполнена громкими вечерами, переливами гитарных струн и пульсирующим ритмом бас-барабанов. Куроко стал частью мира, который раньше был для него чем-то невозможным. Но иногда, стоя на сцене и глядя в яркий свет прожекторов, он вспоминал. Вспоминал дни, когда его называли «призраком», когда его тишина была его силой. И, несмотря на обретённую свободу, он чувствовал лёгкую тоску. Не о людях. Не о баскетболе. О том, каким он был. Теперь Куроко был другим. И он знал, что обратного пути нет.