Монополия

      Весь день Блиц вспоминает, как ещё поутру баловал объятиями свою принцессу, спрятавшуюся будто специально за шторой балдахина и дразнящую скромным взором — таким бы спящих внутри чудовищ будить. Но у Блица они не водились. А если и водились, то Октавия с ними расправилась уже давно, приручила в самый первый день так, что они сами этого не заметили.       Оторваться от неё было сложно, но он всё равно то и дело повторял:       — Октавия, за тобой ведь придут сейчас, очнись, нас заметят, всё пропадёт. Октавия, хватит.       А она на каждое его слово нашёптывала в ответ:       — Моему Высочеству не хватит. Моему Высочеству мало. Мало, мало, мало, мало, мало, мало…       И млела от крепких обнимающих её рук и долгих поцелуев, запечатлённых на губах, щеках и шее над высоким воротом платья. Не скрыть потом ни покрасневших губ, ни блестящих глаз, а ведь она должна быть несчастной пленницей, невестой против воли, сказочной принцессой, которую вот-вот отдадут чужому человеку.       — Ты хоть счастливой такой не будь, — сказал Блиц, в последнюю минуту перед прощанием наглаживая её щёки и вглядываясь в алый омут её глаз. — А то мать твоя сразу всё поймёт. Она, хоть и истеричка ещё та, но далеко не дура.       — Не поймёт, я буду самой несчастной, обещаю, — проговорила в ответ Октавия, улыбнулась так сладко, но сразу дёрнулась от того, что в дверь постучали, и принялась наспех поправлять пряди, выбившиеся из косы. — Ты придёшь ко мне вечером? Точно придёшь?       — Приду, Ваше Высочество, если ещё будете не замужем.       Она сделала вид, что замахнулась в него туфлей, найденной под кроватью, а он только усмехнулся и едва успел пригнуться, уже стоя на карнизе и держась за подоконник с той стороны, потому что Стелла вошла в комнату принцессы, не дожидаясь позволения.

***

      Блиц честно пытался попасть в зал, где проходил приём, но простых слуг туда не пускали, даже Луну не удалось отправить, поэтому пришлось, как обычно, сидеть на кухне и слушать сплетни об Октавии и её семейке.       — Как я понимаю, это тот самый несчастливый раз, когда никакого плана у нас и в помине нет? — Сквозь зубы произнесла Луна, поглядывая по сторонам.       — Я надеюсь, он появится. В ближайшее время и появится. Всё будет хорошо, у меня предчувствие.       — Ну-ну, на всякий случай всё же закажу тебе гроб со скидкой. Ведь если Столас узнает, что его дочурка стала внезапно замужней дамой, он вряд ли оставит тебя в живых.       Блиц хочет ответить, что если Стелле удастся совершить задуманное, то он сам пойдёт к Столасу и попросит прикончить его, Блица, самым жестоким способом, потому что жить без Октавии ни в одном из миров смысла нет. Хотя… Можно будет для начала прибить её новоиспечённого мужа… или не ждать, пока он станет таковым… Заворочались в голове нужные мысли, и Блиц даже посмеялся над дурацкой шуткой про Столаса, которую рассказала кухарка.       — Не переживай, Луни, мы ещё вместе успеем погулять на чьих-нибудь похоронах. Не на наших!       — Надеюсь.

***

      Еле дотянув до ночи, Блиц прячет форму прислуги и парик за кадкой с цветком в одном из ближайших к башне коридоров, проверяет, на месте ли конвой, и, увидев, что Стелла по-прежнему держит дочь под охраной, вылезает в окно, из которого знакомой дорогой по крыше и стене башни добирается до своей милой принцессы на горошине.       В покоях Её Высочества темно, даже саму принцессу Блиц замечает не сразу — она сидит на полу за высокой кроватью, только макушку и видно. Опять говорит сама с собой — это Блицу не в новинку: он, бывало, заставал Октавию за тихими беседами просто так или во время примерки многочисленных нарядов, когда она крутилась перед зеркалом и нахваливала сама себя. Сейчас она сокрушается о нелёгкой жизни принцесс, бубнит себе под нос и после даже начинает петь какую-то дурацкую песню, Блицу отдалённо знакомую, ведь что-то подобное слушает Луна.       — Ваше Высочество, не помешаю? — Октавия оборачивается и мотает головой. — Ну что, расскажешь, как всё прошло сегодня?       — Я высморкалась в его тарелку, пока никто не видел, — сходу заявляет она.       Блиц сил нет, как хочет тут же рассмеяться в голос, но сдерживается, потому что у принцессы сейчас такая скорбь на лице, будто она своему будущему мужу в еду не соплей напускала, а налила яду.       — И ещё что?       — И поплевала.       — Размешала хоть?       Октавия молча кивает, мол, не совсем уж тупица.       — И он ел?       — Да.       — И ты ничего не сказала?       — Нет…       — Когда надо кому-нибудь подгадить, ты это за милую душу, да? Чего ж такая нерадостная?       — А чему радоваться? Мама стоит на своём. Я просила у неё… правда просила, чтоб отпустила меня к папе, а она ни в какую. Почему всё так, Блиц? Ведь то, что я принцесса, не означает, что мной можно распоряжаться, как угодно. Не означает ведь, а? — Блиц готов ответить, что, конечно, не означает. Но за время знакомства со Столасом он заимел представление о жизни аристократов в целом и в частности о том, что в подобных ситуациях собственные желания отходят на десятый план. Впереди всегда будут новые связи, деньги, влияние — именно это важно, а не то, что какая-то принцесса захотела сделать всё по-своему. Нет никакой гарантии, что Столас сам не поступил бы с дочерью точно так же, как и Стелла. Но об этом Блиц говорить сейчас принцессе не будет, пусть она продолжает верить в то, что есть в Аду человек, который её любит — родной отец. — Молчишь… Все молчат. И мама молчала, мне сказала делать то же самое. А я вот не хочу! Не хочу, ясно? Не хочу молчать! И замуж не хочу. А если и хочу, то не за него точно. И вообще я бы только за тебя вышла, и больше ни за кого. Ни за кого и никогда. А вот за тебя — да!       Сказала, как припечатала, а не ожидающий такого откровения Блиц даже не может сразу сообразить, как ответить принцессе.       Сказать, что у неё ума нет? Можно, он ей это постоянно говорит, но результата не будет, для Октавии это уже почти комплимент.       Ляпнуть какую-нибудь дурацкую шутейку вроде той, что у дочки Столаса женишок по жизни рогатый (эту, кстати, довольно часто упоминали в грязных статьях о жизни аристократов Ада и конкретно о семейных делах Столаса)? Так тоже можно, Октавия, возможно даже посмеётся.       Попытаться поговорить с ней серьёзно? Заставить её передумать, выкинуть из головы мысли о простом бесе, который на жизнь зарабатывает убийствами людей в верхнем мире? Пустой номер. Октавию не разубедить, её будто подстёгивают трудности.       — О как. Никогда бы не подумал, что особа королевской крови захочет видеть наёмного убийцу в качестве мужа. Ты мне прям польстила, — усмехается он, а сам поскорей заталкивает в самый дальний уголок души мечты о том, что когда-нибудь Октавия станет принадлежать ему, что ни Столас, ни его истеричка-жена не будут препятствовать, и однажды он назовёт Октавию своей.       Не нужно. Этого ни-ког-да не будет.       — Смеёшься надо мной, гадкий… Я знала, что ты будешь смеяться. Ты всегда смеёшься надо мной, как будто это единственное, чего я заслуживаю. Что бы я ни говорила, ты смеёшься и смеёшься, смеёшься и смеёшься. А мне хочется, чтоб ты хоть раз в жизни не насмехался надо мной и не говорил, какая я дура, чтоб что-нибудь другое сказал… или сделал… Может, ты вообще единственный, кого я хочу видеть рядом. А я, между прочим, и правда ни за кого, кроме тебя, не пойду… — Она чаще шмыгает носом, голос её становится всё тише, а Блицу почему-то совсем не хочется верить в то, что сейчас принцесса не болтает ерунду по своему обыкновению, а говорит правду — ту, которую скрывала давно за капризами и выпендрёжем.       — Октавия, ты хоть понимаешь, какой бред сейчас несёшь?       Она снова оборачивается, смотрит, сурово сдвинув тонкие брови, вот-вот разревётся, но трёт нос кулаком и отрывисто произносит:       — Я несу тебе радость, глупый бес, но ты, конечно, этого не ценишь, — потом сползает ниже, полностью скрываясь за пышным одеялом и подушками.       Блиц обходит кровать вокруг и, оказавшись рядом с принцессой, видит то, чего видеть точно не ожидал, но что сразу объясняет внезапное желание принцессы пооткровенничать: Октавия этим вечером решила устроить себе праздник по случаю удачной помолвки и уютно уселась на ковре с бутылочкой явно недешёвого алкоголя и целым подносом закусок.       — У-у-у-у, Ваше Высочество, да Вы надрались. Надеюсь, хоть чем-нибудь хорошим, — Блиц поднимает бутылку, на дне которой плескается вина меньше, чем на полбокала. — Серьёзно? Тебя от десертного так развезло?       Она зыркает на него из-под насупленных бровей, тянет с кровати маленькую бархатную подушечку, подкладывает под голову и, вздохнув, обводит пальцем кромку пустого бокала. Блиц понятия не имеет, что делать с пьяной девчонкой, буквально лежащей у него в ногах, но Октавия вдруг переворачивается на спину, тянет к нему руки и прикрывает глаза.       — Наденьте на меня корону и уложите в постель, я буду править!       — Чё?       — Ты слышал, бес. Выполняй, что велит… велит Моё Высочество!       — Да ты, оказывается, копия своего папочки, — усмехается Блиц, но всё же следует приказу, поднимает с пола свою непутёвую принцессу и поудобнее укладывает на кровать. Вспоминает о том, что и корона у него с собой тоже есть — не расставался с ней с тех пор, как отобрал у беса, который подвозил Октавию до города. И теперь, когда принцесса рядом и, можно сказать, почти в безопасности, Блиц достаёт украшение и осторожно надевает ей на голову.       Она не ожидает, распахивает ресницы, и Блиц даже не знает, что сияет в темноте ярче — её глаза или драгоценные камни, которые будто ожили оттого, что снова оказались у своей хозяйки.       — Это же… это же моя тиара, ты её нашёл! О, как я по ней скучала! Носила ведь с самого раннего детства! Папа приказал сделать её для меня, когда я только-только научилась ходить. Она сначала была совсем маленькая, вот такая, — Октавия складывает пальцы обеих рук в кольцо, примерно показывая размер, и Блицу смешно от мысли, что когда-то Её высочество копалась в песочнице, мазала служанок кашей, сидела на горшке, играла в куклы — и всё это уже с короной на голове. — А потом росла и росла вместе со мной. В ней есть один особенный камень в самой середине. Папа рассказывал, что таких больше нигде не найти, потому что он — часть самой далёкой звезды, которая умерла миллион лет назад. И ещё он сверкает только если тиара надета на настоящую принцессу. Посмотри, точно сверкает?       — Точно, — улыбается он, а сам глядит только на пушистые ресницы и губы любимой принцессы и думает, можно ли поцеловать её прямо сейчас. Конечно, Октавия будет не против, да и он не сказать, чтобы джентльмен, но всё-таки пользоваться тем, что она напилась, не хочет совсем.       Она мычит, прикладывает запястье ко лбу, жалуется на то, что комната почему-то начала кружиться, как карусель, и тяжко вздыхает, непослушными пальцами расплетая косу, но бросает это дело на полпути, вытягивает руки вдоль тела и, надув губы, говорит:       — Блиц, голова так устала… помоги принцессе.       И он, чертыхнувшись и мысленно прокляв Столаса за то, что тот не научил свою дочь манерам, всё же начинает распутывать причёску — осторожно, лишь бы не дёрнуть случайно, вытаскивает украшения, приглаживает локоны и укладывает их на подушку повыше плеч, чтоб не мешались Её Высочеству во сне.       — У тебя руки такие нежные, — шепчет Октавия и склоняет голову набок.       Улыбается, чертовка, специально касаясь губами его ладони. И Блицу сейчас поистине адски сложно сдержать себя, не прижать принцессу к подушке и не поцеловать так, чтоб у неё коленки задрожали, и заодно всякое желание отпало шутить с ним таким образом. «С ума ты сведёшь меня», — думает Блиц и касается большим пальцем её щеки, а горячей ладонью оглаживает тонкую шею. Но всё-таки убирает руку и замечает, как принцесса тянется за желанным прикосновением.       — Не болтала бы лишнего, Виа, — усмехается Блиц и отсаживается чуть дальше, чтоб не тронуть её снова, не волновать нежную душу принцессы.       Но Октавия, как обычно, обрубает на корню все его праведные замыслы.       — Ой, Блиц, сними, пожалуйста, очень жмут… — Она вытягивает ноги ему на колени и легонько давит каблуком — совсем чуть-чуть, но он чувствует, как разом всколыхнулось внутри то, чему появляться вообще нельзя. По крайней мере не при Октавии. По крайней мере не сейчас. Самое время вспомнить о том, что по слухам в замке Столаса есть подвал, в котором пытают всех неугодных, но даже это воспоминание не помогает, Октавия и тут оказывается сильней.       Блиц хочет рявкнуть, что он в служанки не нанимался, но руки действуют сами по себе — одна мягко охватывает узкую щиколотку, а другая тянет запяток туфли вниз. Октавия, ощутив свободу, с упоением вздыхает, двигает затекшими пальчиками, затем упирается ими в бедро и ведёт выше и выше. Блиц с трудом убеждает себя в том, что она просто не соображает, что творит. Или не видит. Или не чувствует. Да, просто не чувствует. Блицу хочется, чтоб принцесса и дальше ничего не почувствовала, но она вдруг сгибает одну ногу в колене и, как бы невзначай, ребром стопы проходится как раз там, где не следует. Блица будто током прошибает с головы до ног, и ему требуется огромное усилие воли, чтобы всё же приподнять ножки принцессы и сесть чуть ближе, прижав её колени и лишив возможности делать то, о чём она явно пока понятия не имеет. Принцесса возится на месте, пытаясь освободить ноги, даже тихонько просит, чтоб отпустил, а сама блаженно улыбается и потягивается, ухватившись за верхний край подушки.       — Высочество, лучше в такие игры со мной не играй.       — Ладно, — соглашается подозрительно быстро и целомудренно складывает руки на животе. — А ты останешься со мной сегодня?       — Зачем это? Неужели «Монополию» с собой прихватила? — Октавия медленно качает головой. — А чего тогда?       — Ну просто… останься.       Блиц знает — надо уйти. Вот именно сейчас, как никогда, надо. Заставить себя встать, укрыть её одеялом, поставить стакан воды на утро и уйти, на оглядываясь. Он каким-то особым местом чует, что, останься он, ничем хорошим эта ночь не закончится. Но всё равно идёт на поводу у принцессы и залезает к ней на постель, когда она едва слышно просит его прилечь рядом и даже отодвигается, хоть места достаточно.       — Шторы задёрни, пожалуйста. Щелку только оставь, а то мне сны не видно будет, — Октавия хихикает от собственной шутки, которая кажется ей очень смешной, а Блиц поднимается и тянет бархатные шторы балдахина, оставляя небольшой промежуток, в который проникает свет пентаграммы из открытого окна. Он понимает, зачем ей это понадобилось: она щёлкает пальцами, и сразу после этого под потолком балдахина засияли отражённым красноватым светом созвездия. — Меня папа этому научил ещё в детстве, чтоб я не боялась темноты.       Он заворожённо смотрит на звёзды — почти как те, что светят каждую ночь в верхнем мире, только ярче — и не сразу замечает, что Октавия, прошуршав одеялом, придвигается ближе, прижимается к нему и кладёт голову на плечо.       Эх, были бы мы сейчас с тобой в мире людей, смотрела бы ты так же на настоящие звёзды и луну, и никто бы не мешал — ни Столас, ни Стелла, ни Страйкер. И было бы нам вдвоём…       — Блиц, я вот сейчас кое-что скажу, только ты не смейся, ладно? — Предупреждает Октавия, а потом добавляет ещё: — И вот лучше не ругайся.       — Постараюсь, — говорит Блиц, хоть от неё это слышать крайне подозрительно.       Принцесса медлит, видимо, собирается с мыслями, потом вдруг поднимается, вытягивает длинный подол из-под колен, усаживается Блицу на живот и упирается ладонями в грудь. Он, опешив от такого внезапного её шага, крепко хватает Октавию за руки и, приподняв голову, шипит сквозь зубы:       — Ты что творишь, Высочество? Совсем мозгов не осталось?       — Хочу быть, как Веросика, — на одном дыхании выдаёт Октавия.       — Проституткой?       — Же-е-е-е-енщиной, — отвечает, мечтательно возведя глаза к потолку и проезжается бёдрами ниже, а Блиц мысленно просит Владыку, чтоб принцесса через слои платья ничего не заметила. Она всё же замечает, возится на месте, будто назло, устраивается удобнее, улыбается и расслабляет запястья, в которые он вцепился мёртвой хваткой.       — Ох, бля… Виа, давай ты немного протрезвеешь, а потом решишь, кем тебе быть?       — Нет, ты не понимаешь…       — Чего не понимаю? Что тебе в голову вдруг влетела ебанутая мысль отдаться первому встречному, и им по случайности оказался я? — Почти рычит Блиц, а сам даже двинуться лишний раз боится, чтобы Октавия, не приведи Владыка, не подумала, что он сдался и согласен. — Плохой выбор, принцесса, очень плохой.       — Ты и правда не понимаешь. Дело не в том… Ты неправильно сказал. Мне всегда хотелось быть такой, как она. И хочется.       — И что же в ней особенного, Ваше Высочество?       — Она красивая, её все любят, а меня…       — Ты красивее всех, Виа. И тебя тоже любят. Я люблю.       Грустная принцесса улыбается уголками губ, опускает ресницы.       — Я знаю, — и ему так необходимо, чтоб она сказала те же самые слова, но Октавия говорит почему-то совсем иное: — Хочу, чтоб ты ещё и по-другому… любил.       — Это как «по-другому»? — Блиц включает дурака, но заранее понимает, что с принцессой, сидящей на нём верхом сейчас, этот приём не прокатит.       — Ну… ну… вот так…       Она наклоняется, легонько дотрагивается до его губ своими и, получает желанное объятие в качестве ответа. Октавия любит целовать. Ей нравится коснуться губами, нравится чмокнуть, лизнуть, прижаться покрепче, отстраниться и посмотреть в глаза Блицу, осторожно наглаживая его шею, а потом опять по новой. Нравится, когда он улыбается во время поцелуя; нравится, когда улыбается она сама. Причём ощущения совершенно разные, уж она-то знает. Она всего лишь научилась целоваться, а как будто новый язык выучила, и ей настолько нравится, как она сама звучит на нём, что она хочет говорить, говорить и говорить без остановки. А Блиц не мешает ей, потому что кто он в конце концов такой? А ещё потому что ему хочется, чтобы она не только на этом языке говорила — нужно, чтобы она ещё и пела на нём. Только с ним пела, и больше бы никто во всём Аду не слышал. И ему кажется, что она будет.       Но Блицу всё ещё не даёт покоя мысль о пыточном подвальчике Столаса и о том, что Октавия своё совершеннолетие отметила всего около года назад, и её неполные девятнадцать лет — младенческий возраст для любого демона или беса из Ада. Столас, который наверняка видел своими глазами сотворение мира, не одобрит такую связь юной дочери и беса, который к тому же старше её. И Блиц предпринимает ещё одну попытку образумить неугомонную принцессу, которая так и тает в его руках.       — Октавия, тебя не смущает, что твою башню охраняют, и нас в любой момент могут услышать?       — Не-е-ет, они ничего не услышат, — лениво тянет принцесса, продолжая целовать его шею и улыбаться. — Вот смотри. Стража! Стра…       — Да замолчи ты, замолчи! — Говорит он, еле успев зажать ей рот. — Хочешь, чтоб меня опять пристрелили?       — Нет, я сама убью тебя своей любовью.       — Не сомневаюсь, — Блиц и подтягивает Октавию за талию, чтоб не ёрзала слишком низко, потому что с каждой минутой держать себя в руках становится всё сложнее.       — Блиц, представляешь, мы с тобой как красавица и чудовище…       — Уймись, чудовище! Думай лучше, что теперь делать, пока мы окончательно не застряли в этой ебанной сказке вместе с твоим суженым и мамашей. Вообще, как тебе удаётся косячить, чтобы… чтобы всем, абсолютно всем вокруг было плохо, а тебе одной хорошо и весело? — Отвечать она, кажется, не настроена, тихонько мурлычет ему на ухо, как сильно по нему скучает всегда, и что никто ей больше не нужен. — Октавия… Октавия, послушай. Давай поступим так: прервёмся ненадолго…       — Но я не хочу прерываться. Я хочу тебя, — и Блица ведёт от одной этой фразы и приятной тяжести её тела сверху.       — Да дослушай ты! Прервёмся на полчаса. Ты за это время подумаешь, надо оно тебе или нет. И, если решишь, что надо, то…       — Это сделка?       — Считай, что да.       — Ого, первая моя сделка! — Блиц опомниться не успевает, как Октавия хватает его руку и стискивает тонкими пальцами. — Хотя… вообще-то ты бес и должен подчиняться высшим демонам.       — Да ладно? Правда, что ли? Октавия, я так-то не раб. Это с твоим папашей я проводил сладкие ночи, потому что он давал мне книгу. С тобой я никаких уговоров не помню. И вообще, условия пока ставлю я. Полчаса, ясно? Полчаса ты лежишь спокойно и не дёргаешься.       Октавия чует, что её хотят облапошить, но не понимает, в чём именно, поэтому всё же кивает, потом разрывает рукопожатие, ныряет под одеяло и утыкается носом в подушку, пряча довольную улыбку.       План простой — за полчаса принцессу сморит сон от усталости и выпитого алкоголя, а Блиц с чистой совестью перед собой и Столасом уйдёт думать, как незаметно выкрасть принцессу из башни и отвезти её к отцу, да ещё так, чтоб Стелла не спохватилась раньше времени.       Некоторое время Блиц честно пытается отвлечься сторонними мыслями и вообще быть спокойным и не обращать внимание на принцессу рядом. Но чувствовать на себе пытливый взгляд Октавии становится невыносимо.       — Ну, что? — Спрашивает он и поворачивает голову к принцессе, которая лежит на бочку, натянув одеяло до подбородка, и смотрит на него, не мигая и блестя в потёмках красными глазами.       — Это странно, — мычит она и вцепляется в одеяло ещё крепче.       — Что странно, Высочество?       — Ты странный.       — Виа, ты решила меня ебанутыми разговорами достать? Планировалось, что эти полчаса мы проведём в молчаливых раздумьях, так что завязывай чесать языком.       — Ты не предупреждал, — с нескрываемой обидой говорит она и снова прячется под одеялом.       Блиц вздыхает и закрывает глаза, надеясь подать пример принцессе и дождаться того, что она, наконец, уснёт. И, стоит отдать ей должное, она молчит достаточно долго, но потом вдруг он чувствует, как принцесса тычет его пальчиком в плечо. Шуршит одеяло — она поспешно прячет руки.       — Блиц…       — А?       — Ну, можно же было сразу… зачем нужны эти полчаса?       — Затем, чтобы ты хорошенько подумала и, желательно, передумала. Затем, чтоб не жалела потом и не возненавидела меня. А также затем, чтоб твой папаша не выпустил мне кишки на главной площади Имп-сити.       — Ерунду какую-то ты говоришь… обидную. Тебе ничего папа не сделает. И не буду я тебя ненавидеть. С чего мне вообще ненавидеть…       Блиц приподнимается на локте, смотрит в её лицо и видит там одно лишь непонимание. И он уже не знает — то ли Октавия очень умело притворяется, то ли действительно не соображает, что он пытается до неё донести.       — Виа, будешь ведь потом жалеть и плакать. И ненавидеть будешь, когда поймёшь, что я не принц. Не принц, не один из властелинов Ада и даже, блять, не аристократ. Это твоему отцу плевать на то, что он нём говорят, он может любую дичь творить и называть это эпатажем. Но у тебя жизнь только началась. Ну нахуя её портить-то таким, как я, а?       Октавия отбрасывает одеяло, садится на колени напротив, в который раз поражает Блица томным взглядом с маленькой тайной в уголках глаз под пушистыми чёрными ресницами. И снова он клянётся себе, что таких глаз, как у неё, не встретит больше ни у кого ни в Аду, ни в верхнем мире.       — Ты был прав тогда, давно. Я себе не принадлежу. Мама выдаст меня замуж, папа так ничего и не знает. А вдруг у нас не получится сбежать? А вдруг тебя опять убьют, но уже по-настоящему? Я ведь не переживу, Блиц. Я в этот-то раз думала, что сама умру за тобой следом. Я же… я же люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, люб… — У Блица в груди полыхает, он чувствует себя мальчишкой, дождавшимся первого признания от глупенькой подружки, которую сам любил так долго и так сильно, что даже на её капризы и выкрутасы не обращал внимания. Он хочет сотню, тысячу раз слышать от неё одно это слово, но вредная принцесса теперь только хихикает, когда он прижимает её к себе и целует шею, оттягивая ворот платья. — Ты что? А как же полчаса?       — Они уже прошли. Нечего было выпендриваться и играть со мной, Ваше Высочество, — он торопливо расстёгивает пуговицу за пуговицей, коих впереди немало — до самой кромки подола — видимо, это платье не предназначалось для того, чтоб его спешно снимали с принцессы этой ночью чужие руки. — Теперь хоть вырывайтесь, хоть нет, слушать Вас тут никто не станет. Чёрт возьми, почему их так много?! — Октавия давит испуганный вздох, когда видит в его руках сверкнувший лезвием нож. — Платье тебе можно испортить, Виа?       — Да, у мамы их ещё много, — шепчет она в ответ и, когда ощущает вместо поцелуев холод лезвия и слышит треск ткани, лишь тихонько смеётся, потому что знает, что вреда ей не причинит ни этот нож, ни тот, в чьих руках он находится. — А вот за тебя мама бы точно меня убила.       — Чего?       — Если бы она увидела тебя сейчас здесь, она бы меня убила… Она всегда запрещала мне общаться с кем-то и никуда не пускала, даже если папа позволял. Говорила, что общество Имп-сити не для таких, как я, что там один сброд. А потом, когда меня привезли сюда, она меня называла такими же словами, какими называла папу, когда уходила. Я помню, папа ей ничего тогда в ответ не говорил, слушал молча, а потом очень долго сидел в своих покоях. Я тоже ничего не сказала ей, когда она обзывала меня, и я поняла, почему папа тогда молчал. Потому что это очень обидно, Блиц… это очень-очень-очень обидно. До слёз обидно.       Блиц хочет ответить, чтоб она свою глупую мамашу не слушала, чтоб не принимала близко к сердцу слова вечно недовольной стервы. Если бы это помогло… Острая на язык высокомерная принцесса оказалась всего лишь отвергнутым, покинутым всеми ребёнком, одиноким и обиженным.       — Она не знает… она же ничего не знает, Блиц! Про нас ничего не знает! Что ты меня любишь, и что я люблю тебя просто так, и мне всё равно, каким ты там будешь — богатым или бедным. Мне. Всё. Равно. — Она поглаживает кончиками пальцев его щёки и вглядывается в лицо, а он в её красных глазищах видит отражение — серебряный месяц и созвездия, которые она сама создала, щёлкнув пальцами. — Знаешь, с каких пор я тебя люблю, Блиц?       — Понятия не имею. С каких пор меня любит Моё Высочество?       — С тех самых, когда увидела тебя в Лулулэнде. Ты тогда сказал мне «милая», и я подумала, что ты заметил меня, что я тебе понравилась. А ты просто так сказал это! А потом, когда ты приходил к нам, я мечтала, чтоб ты хоть посмотрел на меня, хоть заговорил со мной — не важно, по какому поводу. А ты не смотрел! И не говорил! Вообще! Никогда!       Она закрывает лицо ладошками, а Блиц замирает над ней, не зная, что ответить. В то время ему бы и в голову не пришло, что в него по уши втрескалась дочка Столаса, она тогда вообще казалась ему самой противной девчонкой во всём Аду — даже когда между ними устанавливалось хлипкое перемирие на время партий в «Монополию». Но в какой-то момент всё разом переменилось, и теперь она лежит под ним в одной тонкой сорочке и, не стесняясь ни собственной наготы, ни собственных чувств, рассказывает о том, как его, простого беса, любит. Наверное, сам Владыка решил так не смешно пошутить, предназначив принцессу тому, кто не достоин даже ей прислуживать.       — Октавия, ну ты это… — он пытается хоть какие-то слова подобрать и вглядывается в блестящие алым глаза, потому что она чуть раздвинула пальчики. — Я ж не знал… ты принцесса и такая… такая… блять, да у меня дочь тебя старше. Я ж и смотреть-то в твою сторону не думал, ведь папаша твой, если бы чего заподозрил, завязал бы мне узлом мой…       — Блиц!       — Ну, короче, не рад он был бы. Да он и сейчас не сказать, чтобы очень счастлив. Не прикончил меня сразу — и на том спасибо. Виа, сейчас же я тут с тобой. Слышишь, Виа? Я только тебя люблю.       — А Веросику?       — Ох, Виа… с Веросикой — это же просто концерт был, чтоб ты не захотела со мной ничего общего иметь. Отец твой приказал.       — Правда?       — Правда.       Октавия считает, что хныкать в такой ответственный момент не стоит, если ты особа королевской крови, да и скулить как-то не по-принцессовски, поэтому стискивает зубы и зажмуривается, но сама не замечает, как одна слеза всё же скатывается из уголка глаза по виску и теряется в пушистых прядях, разметавшихся по подушке.       — Не реви уж, Высочество, правда ведь только тебя люблю, тебя, тебя, тебя, тебя… — Блицу самому кажется странным, что руки его могут не только рубить и резать, не только убивать, а умеют ещё и вот такое — ласкать осторожно, едва дотрагиваясь до её плеча, приспуская рукав сорочки, невесомыми прикосновениями обводить её губы, глаза и удивлённо приподнятые брови, дарить глупой принцессе нежности, о которых она понятия не имела раньше. От этого она и смущается, и любопытствует одновременно. И ещё словно цветёт.       Через пару минут сорочка отброшена в сторону, и Октавия цепляет ткань подрагивающими от нетерпения пальцами и стыдливо отводит взгляд, когда замечает, что Блиц смотрит на неё теперь как-то иначе, как ещё никогда не смотрел.       — Не гляди на меня так, я стесняюсь.       — Охуеть, Виа! А того, что было до этой секунды, ты не стеснялась?       — Представь себе. Не гляди, говорю же! И не смейся надо мной.       — Всё. Не смотрю и не смеюсь. Плакать можно?       Ей немного страшно, но одновременно и очень хочется того, что будет дальше, поэтому она не сдерживает восхищённого вздоха, когда он медленно оглаживает её грудь, а затем зацеловывает по пути касания, и ей кажется, что каждым поцелуем он дотягивается до самого сердца — в конце концов до него не так уж и далеко.       — Щекотно, — одними губами говорит она и выгибается, чувствуя лёгкие поцелуи на боках, животе и под пупком.       — Ничего, потерпишь. Я ведь как-то терплю выкрутасы Вашего Королевского Высочества.       Она и засмеяться в ответ не успевает — чуть ли не давится воздухом, когда он оставляет первый совершенно нескромный… поцелуй — не поцелуй, касание — не касание, какую-то незнакомую ей до этого момента ласку, частичку обжигающей нежности, от которой стыд тут же окрашивает щёки алым, и Октавия, зажмурив глаза, радуется, что в комнате темно. Она мысленно без остановки повторяет имя Владыки, но вдруг понимает, что именно сейчас его, наверное, вспоминать не следует, поэтому на всякий случай зажимает рот ладонями и, чтобы хоть как-то отвлечься от ощущения сильных рук, удерживающих её бёдра и от того, что происходит внизу, вглядывается в кусочек звёздного неба под балдахином. Из груди так и рвётся то ли стон, то ли крик, и она всё же не сдерживается, издаёт невнятный писк и сразу спрашивает:       — Так приятно. Это ты чем там, пальцами?..       — Нет. Ты можешь посмотреть, чем именно.       Октавия быстро мотает головой — нет уж, смотреть она точно не будет, догадается сама.       — Тогда, может, это уже ч-ч-ш-ш-ш-ш-ч…       — И не им.       — Тогда… тогда выходит, что ты это…       — Да, Виа. Только давай ты решишь, что ты хочешь: пиздеть со мной или получать удовольствие?       — Второе.       — Тогда умолкни, закрой глаза и расслабься.

***

      Последние дни Луна считает одними из самых неудачных в жизни. Мало того, что Блица чуть не прикончили, так этот дурак ещё и полез к принцессе в башню просто чтобы увидеть лишний раз, будто совсем забыл о том, что покои принцессы охраняют круглосуточно. Стелла в любой момент может узнать, что он там, и вот тогда… стоит ли вспоминать о том, что Столас тоже кого угодно порвёт за свою дочь? И Блиц — первый на очереди, ведь плана по спасению принцессы у него, конечно, нет.       Луне оставалось только ждать. Ждать и натирать до ночи полы в замке, потому что никто не отменял обязанности прислуги, с ролью которой она успешно справлялась.       Уже за полночь она заканчивает с уборкой в очередной гостевой спальне и, в который раз пообещав себе самой припомнить это Блицу позже, когда всё закончится, Луна, наконец, идёт вниз, в ту часть замка, где находятся спальни слуг. Но кое-что заставляет её забыть о долгожданном отдыхе. Кое-кто. Посетитель, которого она точно не ожидала увидеть.       — Страйкер, мать твою, а ты что здесь забыл?       Она следует за ним, прячась за цветами, статуями и поворотами тёмных коридоров, и крайне удивляется, когда он приводит её к покоям Стеллы. Луна, честно пытается подслушать через дверь, о чём разговаривают жёнушка Столаса и наёмный убийца, но не может и слова разобрать.       — Чёрт, Блиц, всё это ради тебя, чтоб ты знал… — она решается немного приоткрыть дверь, и с круглыми глазами следит за происходящим в покоях Стеллы. — А вот это нужно заснять, желательно на видео. Блиц, только попробуй ещё хоть раз сказать, что мой телефон с хорошей камерой был пустой тратой денег.