Монополия

— Я что, в раю? — Бормочет Блиц, явственно наблюдая перед глазами тоннель и свет впереди, который становится по ощущениям всё ближе. — Хуй тебе, — слышится сквозь тихий шум знакомый грубоватый голос, — мои друзья нас приютили. Очухался? Пить будешь? Разлепив веки и окончательно придя в себя, Блиц понимает, что райский свет — лишь тусклая лампочка под низким потолком, что он сам лежит на разложенном продавленном диване, а рядом, подсунув под спину подушку, сидит Луна, придерживая на коленях большую кружку. Во рту сухо, и он тянется к ней, но тут же чертыхается, чувствуя острую боль в груди. — Да куда ты левой-то лезешь? Ну и немощный же… — Она, скривив рот, приподнимает ему голову всё же очень осторожно и поит прохладной водой, потихоньку наклоняя кружку, ладонью потом стирает то, что пролилось мимо, и Блицу кажется, что сейчас нет ничего вкуснее этой воды и ничего лучше заботливых рук дочери. — Дырка уже зарастает, через три-четыре дня будешь, как новенький. Ну, почти. Сутки провалялся уже, пошло на пользу. Блиц вспоминает, что произошло, и понимает, что проиграл по всем фронтам. Октавию забрали, Мокси не пойми где вообще, а истеричка-жена Столаса явно не успокоится, пока не прикончит своего мужа. От этого всего ещё и голова начинает гудеть. — Мокси, кстати, объявился, — оповещает Луна, — дозвонился своей жёнушке. Сказал, что Страйкер куда-то повёз Октавию… — К матери он её повёз, — он прикрывает ладонью глаза, потому что их всё ещё режет светом, думает о том, что, раз Страйкер работает на Стеллу, то принцесса точно будет доставлена в пункт назначения в целости и сохранности, в этом можно не сомневаться. — Милли и Мокси поехали к Столасу, я отдала им машину и сказала, чтоб пасли твоего приставалу день и ночь. — Ты моя умница, Луни, что б я без тебя делал, — вздыхает он, понимая, что хотя бы одной проблемой пока стало меньше. — Да сдох бы, — отвечает она. — Или спился. — Даже не представляешь, как же ты права. Но сейчас кажется — лучше бы сдох, потому что я без понятия, что теперь делать. — Звонить Столасу, — заявляет и тут же протягивает ему телефон. — С ума сошла? Если Столас обо всём узнает, ты уже точно останешься сиротой. Нет, Столасу звонить нельзя. Когда Стелла собиралась уезжать, он и так еле отстоял Октавию, и, если до него дойдёт, что девчонка у матери… короче, сделаем всё сами. — Если не позвонишь сейчас же, я тебя добью, — шипит Луна, довольно сильно пинает его в бок и тут же суёт в руку телефон. — Быстро рассказал ему всё! Блиц нехотя набирает номер принца, надеется хоть слова подобрать получше, пока будут идти гудки, но, видимо, тот с телефоном теперь вообще не расстаётся, потому что сразу слышится его взволнованно-счастливый голос: — Моя принцесса уже едет домой? А она и принцесса, и принадлежит Столасу, и дом её — дворец. И Блиц в который раз понимает — не для неё он. Даже защитить не смог. Глупую девчонку. Свою принцессу. — Слушай, Столас, она уже была со мной, но… — начинает Блиц. Он вываливает всё, не упоминая, правда, Страйкера, который теперь наверняка по приказу Стеллы постарается убить принца. Сам принц молчит во время недолгого рассказа, молчит и после, Блиц даже побаиваться начинает того, что Столас прямо сейчас явится пред ним, чтобы лично отправить в какой-нибудь ещё более адовый Ад. Но тот вздыхает в трубку, тяжело и так грустно, что Блиц морщится, когда понимает, что принц сейчас не ломает комедию. — Ох, Блицци, как же мне теперь быть без моей Октавии? Стелла ведь… м-м-м-м, ты не знаешь Стеллу. На её стороне и Лилит, и Люцифер… да все на её стороне! Стелле удалось заручиться доверием и поддержкой каждого, кто может быть ей хоть немного полезен. Моё имя она давно растоптала, и меня выставила посмешищем… «Будто бы ты сам не приложил к этому руку», — хочет сказать Блиц, но помалкивает. — … всё можно стерпеть, Блицци, и я терпел, потому что у меня была Октавия, моё любимое, моё единственное дитя. Я хотел быть лучшим отцом для неё. Теперь не… — Столас, прекрати это слезливое дерьмо! Привезу я твою принцессу! Ты там расслабься пока как-нибудь, открой винишко, включи сериальчик, не думай ни о чём. Как-нибудь убей время в конце концов, только не нуди! Всё, я занят! Он отшвыривает телефон, минуту лежит, глядя в потолок, а потом кое-как садится, стараясь не тревожить рану. — Ну что, какой план? — Спрашивает Луна. — План — добраться до дома Стеллы. И как можно быстрее.

***

Стелла по мнению Блица довольно мерзкая баба. И то, что в качестве слуг она держит исключительно бесов, чтобы подчеркнуть своё благородное происхождение, очков ей в его глазах не прибавляет. Но играет на руку, потому что в голове у Блица сразу зреет идеальный план. Правда Луна крутит пальцем у виска, говорит, что план — отстой, а Блиц ебанутый. Однако не сопротивляется и натягивает форменное платье прислуги, искоса поглядывая на Блица, который делает то же самое, попутно припрятывая её одежду в кустах у замковых стен. — Блиц, а как же рога? — Возмущается она. — Что рога? — Я же не бес, у меня нет рогов! — Чёрт, и правда… — Он чешет голову под неудобным париком с пышными светлыми кудрями. — Ай, ладно! Если начнут спрашивать, скажешь, что отломал козёл-бывший, или что родилась такая, ну… придумаешь что-нибудь. Влиться в коллектив удаётся быстро, на двух «новеньких» внимания никто не обращает, тут и без них суетно, в замке к чему-то готовятся. Луну сразу утягивают в уборку, а Блиц, который уже сердцем чует, что Октавия рядом, пытается хоть как-нибудь узнать, где именно она находится. Узнал. На кухне от болтливых слуг, которым только волю дай поперемывать кости каждому члену знатной семьи. Октавия в качестве наказания обитает в комнате на самом верху восточной башни. Комната, конечно, закрыта на ключ, а ключ хранится у Стеллы. И Блицу ничего не остаётся, кроме как ждать, когда представится возможность хоть краем глаза глянуть на милую принцессу, а пока приходится выслушивать самые немыслимые слухи и о Столасе, и об Октавии, и о причинах, по которым её заперли, и даже о самом Блице. Одно хорошо — о нём здесь особо никто пока не знал, всё же Имп-сити далеко. А сплетни были одна краше другой. — Дорогуша, ты спала все эти дни, что ли? — С улыбкой спрашивает Блица кухарка, замешивая тесто на хлеб к позднему ужину. — Тут же чего только не творилось. Ещё до приезда принцессы Октавии её мать всех на уши подняла. Готовимся к помолвке, на днях ждём кого-то-не-знамо-кого, — она разводит руки в стороны и презрительно ухмыляется, показывая отношение ко всем аристократам, — женихаться приедет. Блиц чуть воздухом не давится, на секунду забывает о роли и чуть не ляпает своим голосом, но вовремя спохватывается и, продолжив натирать тарелки, спрашивает: — А к чему Её Высочество Стелла так спешит? — Нет, ну ты правда либо спишь на ходу, либо кругом ничего не видишь и не слышишь! Говорят, принцесса-то беременна, да-а-а, от того самого беса. Вот её матушка и хочет позор прикрыть. Хотя чего там прикрывать, и так уже весь Ад в курсе, что благородное семейство не такое уж и благородное, ха-ха! В кухне смеются, а Блиц своими руками чуть тарелку в пыль не превращает. — Кстати, вон сходи-ка, отнеси ужин нашей затворнице. Хотя она ещё ни крошки за всё время не съела, так и страдает по своему этому… бесу, а его вроде как прибили. Дурак был, влез в змеиное гнездо. И на что надеялся? Ясно же, что принцесса принцессой и будет, а он так и останется отбросом. Блицу суют в руки поднос с едой и отправляют вон из кухни, сказав перед этим, как нужно предупредить конвой у покоев Октавии.

***

Начальник конвоя с подозрением оглядывает Блица из-под сурово насупленных бровей, но всё же отпирает дверь ключом, взятым лично у Стеллы, предупреждает о том, что в запасе только пять минут, болтать с принцессой не по делу не рекомендуется и передавать ей ничего не следует, причём «не рекомендуется» и «не следует» произнесены таким тоном, что становится понятно: ослушаешься — хорошего не жди. Дверь за Блицем закрывают так же на ключ, и он оказывается в тёмной комнате, в которой свет только из окон, да холод, потому что они открыты нараспашку. В полумраке старинная громоздкая мебель — комод, стол и кресла, вещевой шкаф, на постаменте кровать с резным деревянным карнизом под потолком и бархатными шторами — больше похожа на склеп, книжные полки, на которые в беспорядке навалены книги. Он включает свет (у роскошной пыльной люстры загораются только две мелкие лампочки) и осматривается, не сразу замечает Октавию, которая лежит, свернувшись клубком, под пышным одеялом, только макушка торчит. Блиц отчётливо слышит тихое хныканье, хочет тут же броситься к ней, вытащить из одеяла, прижать крепко свою вредную принцессу, целовать сквозь её слёзы и улыбку одновременно, утешать, называть звездой и розой. Нельзя. Отпущенные пять минут вот-вот закончатся, да и Стелла будет счастлива прикончить «того самого беса», которого притащит к ней конвой, что охраняет принцессу. — Ваше Высочество, пора ужинать, — говорит он, изменяя свой голос, насколько это возможно, подходит к столу и ставит поднос рядом с другим, на котором нетронутый обед и разметавшиеся от сквозняка салфетки. — Ваше Высочество? — Уйдите, — принцесса говорит слабо, едва слышно. Дать бы ей хоть какой-нибудь знак, что он жив, что он рядом, что найдёт способ прийти к ней позже, но слышится поворот ключа, следом открывается дверь под громыхание плохо закреплённого старого внутреннего засова, Блиц берёт поднос с холодным обедом и выходит из комнаты, оставляя принцессу наедине с её горем.

***

Луна называет его чокнутым, когда он говорит, что собирается ночью к принцессе. — Ты её украсть собрался? Народу здесь полно. И ты охрану видел? Стелла обо всём позаботилась, тут каждый вход-выход под наблюдением. Вдвоём не справимся! — Шипит она, грохнув о пол ведро с грязной водой, потому что поймал он её, когда она прибирала одну из комнат в замке. — Нет, не украсть, просто проверить, как она. Ты не лезь, я сам. Постараюсь по-тихому. Придумаю что-нибудь по ходу дела, никто не заметит. Луна, стиснув зубы, вытирает руки о передник так, что вот-вот порвёт его в клочья. — Знаешь, что? Вот если ты в этот раз попадёшься, как дурак, и если тебя грохнут уже наверняка, то даже не думай, что я буду плакать! Понял? — Ладно тебе, Луни, — улыбается он и треплет её по щеке. — Куда я от тебя денусь. Дождавшись, когда все в замке уснут, Блиц тихонько идёт к винтовой лестнице, ведущей в покои принцессы, которые охраняются круглосуточно. А вот за окнами следить никто не догадался, ведь комната высоко… Он выглядывает в одно из окон в коридоре и смотрит наверх на другие, тускло сияющие в ночи и до сих пор открытые. — Октавия, да твою ж маму, — недовольно тянет Блиц, подбирает юбку, подтыкает края подола и стянутый с головы парик за пояс штанов и забирается на подоконник. — Почему тебя всё время либо нужно искать чёрт знает где, либо лезть к тебе куда-то до, блять, неба? — Кое-как цепляется за карниз и подтягивается на крышу, шагает выше, держась за стену башни и попутно высматривая на ней камни, за которые можно зацепиться. — До чего ж ты вся из себя недоступная. К тебе вообще хоть один короткий путь есть? Он как можно тише влезает в окно, прикрывает створки, подходит к постели и садится на корточки. Любуется на спящую девчонку, которая по какой-то непонятной причине родилась принцессой и теперь лежит перед ним, как кукла в красивой подарочной коробке, в постели на вышитых подушках, под пологом с золотой бахромой и витыми шнурами, но в высокой башне, считай, что в тюрьме. И сон её тревожный, подрагивают иногда серые губы, да рука крепко сжимает уголок одеяла. Блиц думает, как разбудить её, чтоб не шумела. Самое лучшее — рот зажать и встряхнуть, и она б наверняка оценила, любит же сюрпризы, дурная. Он не верит, что наконец оказался около своей принцессы, невесомо поглаживает бледную щёку, мягкие волосы да холодное плечико, замечает тени вокруг глаз и припухшие веки. Хочет поднять спящую красавицу, поцеловав хоть губы, хоть локон, хоть нежное местечко пониже уха. Но она просыпается сама, глядит на него и вроде бы ни капли не удивляется. — О, Блиц. — Виа… Он еле удерживается, чтобы не сгрести её в крепкие свои объятия, не укрыть её собой от всего и от всех. — Ты опять тут. Я скучала по тебе. Что значит «опять»? — Я тоже очень скучал, принцесса. Для неё «принцесса» — не комплимент, а титул, но Блиц говорит это так, словно Октавия — чудная девчонка-подружка, а он сам — малолетний дурак, тайно влюбившийся в неё и теперь пытающийся одним словом сказать ей то, что уже в себе держать невыносимо. Только бы она поняла. Улыбается робко. Понимает. И улыбка эта на её грустном лице кажется чужой и неправильной, погасли любимые красные глаза, нет в них теперь ни задора, ни вредности от прежней Октавии. — Мне так жаль, что это произошло. Лучше бы в меня тогда выстрелили, а не в тебя, — шепчет она, вглядываясь в его лицо, теряется, чуть не плачет. — Ты этого не заслужил, а я — да. Я всё делала тебе поперёк, всё назло, а плохое случилось в итоге с тобой. Это я виновата. — Прекрати нести хуйню, Виа. Она трётся щекой о подушку и смотрит, смотрит, смотрит. Как на призрака смотрит, только на того призрака, которого ждала. — Можно за руку тебя подержать, Блиц? — Можно не только за руку, — говорит он и смеётся. — У тебя шутки кретинские, они всегда меня бесили, — Октавия робко гладит его ладонь и прикрывает глаза, когда он нетерпеливо стискивает её пальчики. — Нет, блять, никого раньше не бесили, а Её Высочество Занозу-в-заднице, видите ли, да. У тебя нет чувства юмора! — Ты мне таким реальным кажешься, — вздыхает принцесса. — Даже ругаешься так же. — В смысле кажусь? Ты совсем ёбнулась тут взаперти и в одиночестве? Она молчит некоторое время, и Блицу становится страшно, когда приходит понимание, что Октавия сейчас видит его мёртвым. — Блиц, я знаю, что делать. Уже всё придумала. Я сбегу отсюда. Сбегу, найду копьё из ангельской стали или ангельские пули и тогда… тогда буду с тобой. Я знаю, что ты есть где-то, — она задумывается на мгновение, а у Блица по спине холод бежит от её слов. — где-то там. Я слышала, люди в верхнем мире верят в то, что есть Рай и Ад, но не знают наверняка. Мне тоже неизвестно, есть ли после нашего Ада что-то, но я очень-очень верю, что есть. Хочу к тебе. Я скоро, правда. Мне ничего здесь не нужно. А папа меня простит. Блиц не знает, в какой момент всё пошло не так, и принцесса, о которой он раньше и не думал вообще, вдруг стала готова распрощаться с жизнью, чтобы оказаться рядом с ним, бесом из трущоб. Может, это случилось, когда он впервые поцеловал её. Может, когда он остался с ней на ночь играть в «Монополию». Может, и того раньше. Ведь он так и не догадался спросить у Октавии, почему выбрала она именно его. — Октавия, не дури. Это я, слышишь? Разуй глаза свои, я живой. Он не замечает, как сдавливает её ладошку до боли, и Октавия слабо дёргает рукой, пугаясь того, что видение её стало вдруг таким реальным. Смотрит на него, оцепенев, не верит. Не верит до последнего, но Блиц в печальном её взоре кроме безутешного горя замечает крохотный огонёк, который растёт и растёт. И вот Октавия вскакивает с постели и готова закричать от радости, так что ему всё же приходится быстренько прикрыть ей рот и держать, придавив к подушке, обнимать принцессу одной рукой, пока она обнимает двумя, скулит в ладонь и слёзы льёт с таким отчаянием, что у Блица сердце заходится. — Тот, другой… у него же были пули из ангельской стали. Он говорил, что ты мёртвый… совсем… — Блицу тут же хочется спросить о том, как можно быть «не совсем мёртвым», но он решает, что сейчас не время. — Он говорил, что убил тебя. — Ну, значит, он соврал, Виа! — Точно? Точно соврал? — Точно. Она помалкивает, греется в его объятиях, мягко оглаживая место, где всё ещё была незатянувшаяся до конца рана, и Блиц чувствует, как боль, к которой он почти привык, понемногу уходит. — Блиц, знаешь, мама очень злится, не выпускает меня отсюда, а ещё сказала, что… — Октавия, видимо, собирается выложить всю ту грязь, которую Блиц и так услышал от слуг, и которой Стелла явно не жалела в личном разговоре со своей дочерью. — Ну, много чего сказала, короче. — Она чуть отстраняется и кладёт голову ему на плечо. — А ещё ведь нашла же кого-то мне. Сказала, что раз я такая свободная и даже… даже такое могу, и раз я опозорила и её, и нашу семью, то пусть хотя бы закончится всё нормально. Я пыталась, я говорила ей, что всё не так, что я тебя люблю. Ну неужели так плохо, что я тебя люблю? Она не верит, она говорит, что я отвратительная и не её дочь. Она… она… а папа ничего не знает, он бы не позволил меня кому-то отдать. Что делать, Блиц? — Ложись спать, Виа, не забивай себе голову. Я что-нибудь придумаю. Она отпускает не сразу, обнимает, льнёт, за руку держит, мычит в шею: «Ещё чуть-чуть» и «В последний раз». Тянет, пока он не даёт обещание прийти на следующий день утром, спрашивает, точно ли он ей не приснился, и успокаивается только когда он целует её, всё ещё слегка напуганную, в щёку, и, сказав в который раз «Я приду, Виа», нехотя покидает комнату принцессы. Оставшись наедине с собой, сняв неудобное женское платье, футболку, и размотав бинты, которыми Луна перетянула рану, Блиц видит, что раны как не бывало, даже шрама не осталось. Видимо, Октавия способна не только на капризы. Видимо, она умеет что-то ещё.

***

В башню принцессы не ходит никто, кроме Стеллы, охраны и слуг, приносящих еду. Конвой сменился ранним утром, служанка, которая принесла поднос с завтраком, удалилась несколько минут назад. А вот Стелла решила устроить сюрприз с самого утра. Принцесса сидит на стуле перед зеркалом и хмуро глядит на своё отражение. А отражение, отмечает про себя Блиц, очень даже ничего. Обычно на ней бессовестно короткое платье или юбка, безразмерная кофта в блёстках, вечно сползающие ниже колен гетры да ботинки, которые Блиц не раз называл копытами. Сейчас же девчонку не узнать — одета в нежно-голубое платье в пол с длинными рукавами, на груди висит крупный медальон, а волосы, обычно торчащие в разные стороны из-под шапки, теперь аккуратно заплетены с жемчужной ниткой в пышную косу. Блиц понимает, что Стелла в этот раз поработала, как профессионал, если принцесса не просто надела на себя всё это, но и сидит теперь смирно, ожидая, что же будет дальше. — Ты куда так вырядилась? Хоронить кого собралась? Или просто настроение хорошее? — Спрашивает Блиц и делает вид, что не замечает её постного лица. Принцесса несколько раз дёргает коленями, потом поднимает подол и скидывает красивые, но, видимо, очень неудобные туфли, вытягивает ноги, разваливается на стуле, приспускает плотный ворот платья и скребёт ногтями шею, состроив гримасу величайшего страдания. Вернулась, наконец. — Мама приходила рано утром, сказала мне одеться и быть похожей на человека, потому что сегодня придёт этот. Кто такой этот, Блиц понимает сразу. — Ну всё, Октавия, вот и нашёлся хозяин на твою… — Блиц хочет хоть как-то развеять печаль принцессы, но самому не очень-то смешно, ведь за эту бессонную ночь выход так и не придумался, а принцесса смотрит на него так, что снова сердце щемит. — … кхм… чего такая хмурая? Хотела ж жениха, дура. Вот тебе, считай, как по заказу: наверняка и денег у него жопой жуй, и во владениях числится какой-нибудь из кругов. Красота же, ну? Она вскакивает с места и начинает вышагивать из угла в угол, попутно пиная туфли, которые отлетают в разные стороны. — Да я… да я! Да я лучше здесь навсегда останусь! Да я не пойду туда! Просто не пойду и всё! — Она складывает руки на груди, серьёзно настроившись просидеть остаток жизни в этой башне, но потом вопросительно косится на Блица: — Так ведь можно, да? — И тут же сама отвечает: — Можно! А если пойду, то замуж не выйду! — Сомневается, видимо, понимает, что теперь всё зависит от Стеллы, а эту просто так не согнуть, даже Столас сдулся на полпути, как выяснилось. — А если и выйду, то… то… Да я зубы чистить не буду, когда ему вздумается меня поцеловать! Блица чуть ли не прорывает после этого, но он вспоминает, что за стеной стоит охрана, готовая вломиться в покои принцессы, если послышится голос кого-то постороннего. — Вот это наказание жестокое, конечно. Вы с отцом знаете толк в извращениях. Принцесса мечется, злится на всё подряд: на кресла, которые стоят не так, на ковёр, об угол которого спотыкается, на платье, путающееся в ногах. В итоге забирается на кровать, молотит кулаком по подолу, мнёт его руками и, обхватив колени, вроде бы успокаивается. — Маму не отговорить, — горестно произносит она. — Блиц, ты же не отдашь меня никому? Точно не отдашь? — И в глазах её при этом надежда пополам с радостью, потому что принцесса знает заранее — он не отдаст. И Блиц думает обнять девчонку, как накануне ночью, по волосам погладить и пообещать: «Никуда я от тебя теперь не денусь, дура». Но эта ведь не угомонится просто так, почует власть и вообще на шею сядет. — Октавия, ты, наверное, ещё не поняла: я не ебучий киногерой со слащавой рожей. Я не буду влетать к тебе в окно с цветком в заднице и вытирать тебе слёзы и сопли. Это будет делать твой новый муженёк. Так что всё, Виа, когда в следующий раз решишь погулять на свободе и случайно найдёшь себе богатенького жениха, ко мне не лезь плакать и жалеться. Он не смотрит на неё и кое-как старается не засмеяться. Октавия в первые секунды искренне не понимает, что происходит, но потом медленно поднимается на кровати, напротив, не отводя от него глаз. — А я поняла, что ты делаешь, — тянет она, злобно ухмыляясь. — И что же я делаю, Ваше Высочество? — Абьюзишь, — ляпает Октавия и как будто сама пугается. — Ты просто абьюзер! Любишь унижать тех, кто явно слабее тебя. — Чего? — Ты меня абьюзишь, — шёпотом повторяет она и одновременно отступает от него на шаг, понимает, что лучше было бы промолчать. — Может, я тебе по шее надаю лучше, а? — А это уже домашнее насилие. И девочек бить низя! — Да ты не девочка, ты — монстр. Где ты только этой ерунды набралась? Неужели от своего нового дружка-гомосека. Октавия морщит нос и отходит ещё, обижается. — Фу, Блиц, почему ты такой нетерпимый? — Это я нетерпимый? Да я охуеть какой терпимый! Моему терпению даже Люцифер позавидует. Вообще в твоём окружении два человека с самым огромным терпением — я и твой отец. Берегла бы нас. Только ты-то вроде как его дочь, он обязан смиренно принимать все твои выкрутасы. А я тебе не родной, бегаю решать твои проблемы, можно сказать, из любви к искусству, так что я ценнее. — Ты родной. — Чо? — Родной говорю! — Октавия вдруг стесняется того, что выдала, отворачивается и беспокойно вертит в руках кулон, а затем тихонечко добавляет: — Обними меня, пожалуйста. Чуть-чуть. — И зачем-то снова шагает назад, наступая на подушку и упираясь спиной в стену.