Феникс

Тема №5 «Ежедневный ветер перемен» (XVIII, Луна)

       Он рисовал Её. Рисовать Он не умел, а потому и мазки гуаши, и штрихи гелевой ручки ложились косо и неровно. Неправильно. Он пробовал менять гуашь на акварель, а ручку – на карандаш, но смысла в этом не видел – был бы художником, смог бы передать свет Её лица даже детским мелком на асфальте.        Он не был талантлив.        Это признавала даже Она, не решаясь лгать и из той неловкой жалости, что часто охватывала людей рядом с Ним. Нет, Он не был уродом, не потерял руку или ногу в какой-то страшной аварии, не оглох и не ослеп от несчастного случая. Единственный Его недостаток заключался в том, что Он свихнулся – так люди говорили. Возможно, были и правы…        Впрочем, Он себя свихнувшимся не считал – разве можно считать за сумасшествие нелюдимость и замкнутость? Он никому не вредил, даже мухам, что чёрными жирными кляксами ползали по окну Его комнаты, перебирая толстыми волосатыми лапками; не трогал пауков, свивших в ванной свою паутину; дружил с поселившейся где-то под комодом Крысой… По крайней мере, Он считал её крысой, потому что несколько раз видел мелькавший у пола лысый хвост в каких-то пятнах.        И Её Он тоже и пальцем не тронул, что бы люди не думали.        Она не считала Его больным, Она не жалела Его, не отводила взгляда, когда Он смотрел в упор. Всегда приносила конфеты – мятные, вкусные, с шоколадной глазурью. Он любил их, готов был есть мешками, вот только Сэм… Сэм постоянно мешал. Он часто приходил к нему после Её визитов, скручивал, совал в рот два пальца, а потом заставлял тряпкой вытирать с паркета то, что осталось от конфет – чёрно-серые склизкие шарики. Словно не конфеты были, а грязь...        Сэм всегда всё портил. Ей он не нравился.        Ему он не нравился тоже. Сэм вечно приходил не вовремя, издевался над Ним – колол какие-то лекарства (зачем, если Он совершенно здоров?), заставлял тревожить пауков шумом воды, кормил какой-то вязкой гадостью, выдаваемой за кашу, всё пытался выкурить из-под шкафа Крысу, шумел, гремел посудой… Ломал, всё ломал. Не давал рисовать Её, даже слушать о Ней не хотел… Люди говорили, что Сэм о Нём заботится, но Ему так не казалось.        Сэм мешал. И Она тоже погибла из-за Сэма, кто бы что не шептал Ему на ухо.        Сэм тогда пришёл раньше обычного – Она ещё не успела уйти, раствориться в сумерках. Он попытался познакомить их, убедить его в том, что Она хорошая, добрая, даже пытался угостить его своими конфетами, но... Сэм тогда много кричал, разбил окно, распугав всех мух. Так размахивал руками, словно хотел ударить Её, размазать по стене, рассеять как дым.        Она испугалась, выбежала из дома, Он высунулся за Ней в окно, Сэм потянул Его обратно в комнату, опрокинул цветочный горшок с подоконника... Он помнил багровое пятно, лужей растёкшееся вокруг Её головы. Даже хотел рисовать Её новый портрет кровью, но Сэм отвесил Ему подзатыльник и выкинул из квартиры все вилки, ножи, всю посуду, все вазы... Всё, что можно было разбить и порезаться.        Будто стал бы Он резать себя – Его кровь вряд ли Её достойна...        Краски Сэм тоже испортил – растоптал, разбил, выбросил всё в то же окно. После раскаялся, принёс на замену уголь – но что есть уголь?..        Впрочем, лишь уголь Ему и помог.        Грифель крошился в пальцах, оставлял на коже тёмные полосы, скользил по бумаге мягко, шуршаще. Он вновь рисовал Её – чёткий овал лица, волосы крупными волнами, глаза – чёрная бездна, за спиной – перепончатые крылья. Их не было раньше, но теперь...        В комнате стемнело, воздух наполнился вязким сумраком. Выползли из ванной пауки, вплели в свою паутину ночь; мелькнули и скрылись за стеклом мухи – большие хищные птицы. Заскреблась под комодом Крыса, вылезла, потёрлась о ногу чешуйчатым боком.       – Час-с-с... Сейчас-с...        Да, сейчас, пора.        Мрак лезет из всех щелей, ползёт, обвивает, грифель дрожит в пальцах, выводя последние штрихи. Она смотрит на Него, почти как живая. Она скоро будет живой.        Мазок угля, скрип, шорох. Холод. Пальцы – чёрные угольные пальцы – мажут по плечам темнотой. Она смотрит на Него с бумаги, Она смотрит на Него из-за спины – чёрная фигура с белым лицом. Сэм лежит у Его ног – он забыл о втором цветочном горшке, и теперь такой же тёмный, как и всё вокруг.        Крыса косит на него голодным глазом.        Он робко накрывает ладонью Её обугленную руку, улыбается умиротворённо. Он не один, не один. И Он не болен, хотя люди все ещё шепчут в голове, хотя комната всё ещё до белизны пуста.