О ведьме, инквизиторе и красивых глазах

Тема №6 «Все ходы записаны» (XIV, Умеренность)

       Он – царь лесов. Лесов, болот, топей могильных, что бросаются кобрами под ноги незваных путников; царь шуршащих листьев, мягких лишайников, мха, что мокро пружинит под босыми ступнями; царь ветра, свистящего в еловых ветках и играющего рябью в ручьях; царь пауков, вьющих свои сети в порослях черники.        Лес – его обитель. Никто не ступит на узкую тропку незамеченным, никто не пройдёт сквозь чащу без его позволения. Он владыка тех мест, куда заказан путь простым смертным, он – холодный и обманчивый хозяин змей. Он знает всё.        Услышишь шорох за спиной – не оборачивайся, нет. Он не любит взглядов. Самоуверенности, самоуправства не любит тоже – оставь на кусте самые сочные ягоды, оставь под деревом обманчиво рыжий гриб; то твоя дань ему, твоя плата за проход. За защиту.        Никто не тронет гостей змеиного хозяина: ни зверь, ни человек. Коль станешь ему другом – лес примет и тебя.        Змей ползёт, стелется по земле неслышно, чертит чешуёй свою тропу; все леса увиты этими тропами, насквозь пронизаны. Крадут тропы расстояние, крадут время, да только не пройти по ним обычному человеку, нет – обманут, утянут, обратят тонколистной рябиной. И будет плакать человече, ронять по холоду красные слёзы-ягоды.        Хозяин лесов справедлив.        Змей ползёт; звенит чешуя – лесная зелёная медь, что ярче костра торфяных пожаров, мерцают болотными огнями два глаза, разгораются всё сильнее – очи цвета солнца, запутавшегося в паутине. Змей стар, стар, как стары леса, он чует беду, чует чужаков, но не спешит, не спешит – размеренно, плавно извивается исполинское тело. Ни шороха лишнего, ни хруста. Тишина. Замирает лишь ветер, не трепещут ветви, таится скользящий по земле туман, сын оврагов.        Змей не прячется в собственном доме, но становится с ним одним целым.        Он появляется из ниоткуда – так сказали бы люди, так скажет потом и лежащая на мху девушка. Её локти и ноги ободраны, течёт по лицу и рукам кровь, алая роса. Плата, просьба, страх – всё одно, всё в крови, всё в расширенных до предела зрачках. Змей шёл по этому следу, ловил раздвоенным языком красные капли с когтистых веток, с сырой травы. Он помнит её – девицу, что оставляла на пнях ягоды да грибы, надеясь на чужую милость. Он помнит, он знает, он бережёт. Он ничего не забывает.        Головы слетают с плеч от одного удара хвоста.        Падают на землю оба преследователя, девица дрожит испуганно, смотрит растерянно. Змей улыбается – на секунду лишь проступает под чешуёй образ человеческого лица, лишённого возраста, острого – и склоняет исполинскую голову. Это не преклонение, не признание равной, это знак обещания, знак причастности, знак отданного долга и нового соглашения.        Медленно меркнут солнца-глаза и медная чешуя, хозяин лесов, серый и незаметный, возвращается в свой чертог – туда, где сверкают росою черничные ягоды, где вьют свои нити и песни пауки.        Девица бежит прочь – в деревню ли, в город, не всё равно? В ней, в коже её, волосах, руках ободранных, глазах растерянных – лес. Лес идёт за ней, а за лесом вслед всегда приходит и змеиный хозяин – позови только, заплати дань, протяни полную ягод и крови руку.        Он кольцом обвивает весь мир, он вышел из мха, из болот, и ничто не укроется от него – каждая мелочь, птицы, звери, пробившийся сквозь дорожную пыль цветок, каждая дочь леса – его, его.        Змей свивается кольцами, вьётся ручьём. Змей выполняет старый обет.