Shady Lady

      Мне показалось, что я проспала целый день. Но, слава всему, что есть, так только казалось, а на деле прошло всего несколько часов. Итак, разбудило меня солнце, настойчиво светившее в глаз из огромного окна. В первую секунду я жутко испугалась, понимая, что это не моя квартира, но почти сразу всплыли в памяти события последней ночи, потому я успокоилась и стала осматривать комнату.       Помещение оказалось весьма просторным, — чего ещё было ожидать от комнаты в особняке. Окно, едва ли, не в половину стены, обрамлено тяжёлыми тёмно-фиолетовыми шторами. Да, и вся комната была выполнена в тёмных тонах. На полу огромный ковёр, прямо как в кабинете Мори, даже цвет похож. Перед окном рабочий стол из Тёмного дерева, из того же материала массивная кровать с тяжёлым пурпурным балдахином. Слева от двери — шкаф для одежды, перед ним большое зеркало в золотой раме, вплотную к платяному шкафу — книжный, заполненный до отказа произведениями европейских просветителей и других мыслителей. На почётном месте, в центре стояла библия.       Несмотря на всю эту показную старину, дом был оборудован вполне современно, и, скорее всего, лишь был стилизован под прошлые столетия. По крайней мере, что-то подобное я видела в учебниках по зарубежной истории.       Когда я спускалась на завтрак, меня окликнул весёлый голос, он принадлежал Ивану, тому который Тургенев.       — Доброе утро, — поздоровалась я.       — Привет-привет, ты ведь тоже на завтрак? Пойдём, проведу!       — Так, я, вроде, знаю… — начала было я.       — А, тебе же не сказали! — воскликнул Иван, — Тот зал, где мы были вчера — парадный, он ещё используется для общих собраний, а едим мы в обычном обеденном зале, он хоть и меньше, но там несколько небольших столов, это удобнее.       — Ого, — я не сдержала удивления, — Иван-сан…       — Просто Ваня — снова улыбнулся Тургенев.       — Ваня, а что это за особняк вообще?       — Оо, — глаза у парня загорелись, — Я рад, что ты спросила, — улыбка стала шире, — Вообще, точно почти никто не знает, но я слышал, что этот дом принадлежал каким-то родственникам господина Гончарова, он отдал особняк под главный штаб организации, поэтому здесь командуют он и, конечно же, сам господин Достоевский, — протараторил Тургенев.       — И где ж ты это слышал? — удивилась я.       — Да, там так странно вышло, — почесал затылок Ваня, — Я как-то лежал с раной, где-то месяц назад, наверное, слышал, как господин Иван отчитывал господина Гоголя и Сашку, театрала этого, долбанутого, и прозвучала фраза: «Я не позволю вас, двум оболтусам, разрушать дом моих предков!» Я не знаю, секрет это или нет, но Антон Павлович просил меня не упоминать, что я слышал этот разговор.       — Болтун — находка для шпиона, — пробормотала я.       — Да, знаю, Антон Павлович постоянно говорит, что я не умею держать язык за зубами. Я вообще-то здесь всего четыре месяца. Многие меня всерьёз не воспринимают, а Антон Павлович видит во мне потенциал… Кстати! Это ведь я подстрелил того детектива — Дазая Осаму! — с гордостью закончил он и перевёл дыхание.       Мы вошли в обеденный зал. Там, действительно, стояли несколько столиков на два-три человека, как в обычной столовой.       — Пойдём туда! — Тургенев потянул меня за рукав к дальнему столу под картиной с изображением моря.       — Вань, мне всё покоя не даёт вопрос, — начала я, — Когда нам рассказывали о вашей организации, мне казалось, что вас, действительно, как Крыс много и вы вездесущи, а на деле, похоже, всё не так.       — Ну, не совсем, — замялся Ваня, — Находящиеся в этом доме — те кого господин Достоевский считает верным держать рядом с собой — своего рода, элита организации, но есть и много рядовых работников: информаторы, наёмники и всё в таком духе, к ним можно отнести священника из Гильдии, и ещё, я знаю парня по имени Огури.       — Понятно, полагаю спрашивать, как отбирали приближённых бессмысленно, так что, Вань, можешь рассказать про других участников, хотя бы основное тех, кто в этом доме, — попросила я, — Какие они люди?       — Ну, слушай, Островский больной на всю голову. Вообще-то раньше нормальным парнем был, а потом увлёкся театром, и пошло-поехало…       — Вы давно знакомы?       — Мы вместе учились в университете. Сашка меня к жизни в столице приобщал, он сам-то москвич, а я из Орловской области.       — В где вы учились? — поинтересовалась я.       — На юридическом. Сашке-то туда дорога и была, отец — судья как-никак, а я хотел защищать права людей на профессиональном уровне, — рассказчик вздохнул, — вот так мы подружились, даже квартиру небольшую на окраине города вместе снимали, потому как мест в общаге не было. Где-то полгода мы проучились, а потом Островский увлёкся театром, сильно увлёкся. Вступил в труппу и учёбу почти забросил — всё репетиции у него, да репетиции. А с его харизмой и внешностью, его сразу на главную роль определили, и когда его первый спектакль прошёл на ура, Сашка возомнил себя великим актёром, хотя поспорить не могу играет он очень неплохо. Потом Островский частенько не возвращался в квартиру, неделями не бывал в универе, много играл в карты, и нередко проигрывал наши общие деньги, короче вёл богемную жизнь. В универе, кстати, он стал одним из первых на исключение, а я боялся остаться один в этом чужом огромном городе, а ещё больше боялся вернуться домой, вот и тянул Сашку, как мог. А в один момент он просто взял и укатил в Питер со своей труппой, только записку оставил.       — Почему ты не хотел возвращаться домой?       — Всё просто, я сбежал оттуда. В частности из-за матери, которая била нас, буквально, за любые проступки, особенно меня. Мне иногда казалось, что она люто меня ненавидит. Я… Я не мог так больше, получив сообщение о зачислении в универ, я собрал вещи и уехал, оборвав все связи с домом. Только сёстрам звонил или они, в тайне от матери, — на протяжении всего рассказа Ваня был мрачен, а теперь и вовсе сжал руки в кулаки, скрывая дрожь.       — Вань, а как ты попал в организацию?       — Ах, да, я после этого первый курс доучился и ушёл, потому что дальше бы не потянул в таком состоянии. Работал официантом в какой-то кафешке, читал стихи на улице. Тогда я и познакомился с Антоном Павловичем. Мы с ним столкнулись в парке, он спросил не мог бы я ему помочь в одном деле.       — Прямо-таки взял и спросил?       — Ну, да, он сказал, что слышал обо мне, какой я ответственный и всё такое… Ну, в общем, я согласился. А нужно было перевезти кучу каких-то старых книг в Южно-Схалинск, уж не знаю зачем, не спрашивал. В поездке мы ближе познакомились, и Антон Павлович решил взять меня в помощники и поселить в своей квартире. Теперь, днём я помогал в больнице, а в свободное время самостоятельно учился. А в один прекрасный день пришёл господин Достоевский и, видимо, заинтересовался то ли мной, то ли моей способностью.       — А что за способность у тебя? — поинтересовалась я.       — Я могу разрушать кристаллическую решётку твёрдых тел, проще говоря превращать все твёрдые вещества в жидкость прикосновением руки.       — А после вступления в организацию ты так и остался учеником Антона Павловича?       — Ну, да. Но куда больше я удивился, когда увидел здесь Островского! Он в Питере познакомился с господином Гоголем, пришедшим на какой-то из спектаклей, и тот пригласил Сашку в организацию.       — Так Гоголь же не из организации, — я, кажется, запуталась.       — Да, но они с главой старые друзья, и Гоголь помогает господину Достоевскому, да ты не забивай голову такими мелочами!       — Ясно. А остальные? Что про них скажешь?       — Ну, Антон Павлович — это человек, которому можно довериться. Он иногда ворчит на раненых, но, скорее, для порядка, он, вообще-то, хороший. Сашка, благодаря Гоголю, совсем кукухой двинулся. Гоголь такой же долбанутый и ещё очень жестокий, короче, лучше не контактировать с ним. Господин Гончаров, вроде, неплохой человек, он любит порядок и всё с таком духе, но меня он напрягает. Господин Лермонтов… Я немного о нём знаю, он предпочитает находиться где-то на природе, но не в ухоженных садах и парках, а, знаешь, леса, там, горы… В литературе это называют, кажется, романтичным…       — Романтическим пейзажем? — поправила я.       — И я о том же, — подтвердил Ваня, — Так вот, ещё господин Лермонтов очень нелюдимый и вечно какой-то грустный. А господин Толстой…       При звуках ненавистной фамилии я чересчур сильно ткнула вилкой в тарелку, раздался неприятный скрежет.       — Всё нормально? — спросил Тургенев.       — Рассказывай, я объясню.       — Хорошо, господин Толстой тоже нелюдим и молчалив, но это сейчас. Раньше, говорят, он был жестоким, как и Гоголь, и только и ждал случая применить свою способность. Ходили даже слухи, что он не видел ничего, кроме смерти от огня, и от этого его разумом почти завладела способность, а во время одного из его пожаров, он увидел кого-то кто смог спастись, у него в голове что-то дзынькнуло, перестроилось и на место встало, по крайней мере так мне рассказывали. Вроде, третий год уже, как успокоился.       Я даже догадываюсь, что это за пожар, — пробормотала я.       — Что, — удивился Тургенев, — Ты о чём?       — Скажем так, ваш Толстой запустил цепочку событий, которая привела меня сюда, и можешь поверить мне на слово, его я ненавижу всей душой.       — Понятно, — Ваня на минуту замолк, — Будешь слушать про господина Грибоедова и господина Пушкина?       — Рассказывай.       — Господин Грибоедов, вообще, по натуре, человек добрый. И ещё, он пацифист.       — Чего?! — от неожиданности я подавилась кофе.       — Пацифист, то есть он отрицает насилие.       — Да, я в курсе, что это значит! — сказала я откашлявшись, — Меня больше волнует вопрос, что пацифист забыл в «Крысах»?! Вы тут, явно, не отрицаете насилие.       — Ну, это да. Он это всё, действительно, не одобряет, но ничего такого ему и не нужно делать. Он может докопаться по правды абсолютно всегда, просто извлечёт из тебя всю информацию какую захочет, не применяя силы! Дознаватель, короче.       — В тихом омуте, да?       — Типа того, — подтвердил Ваня, — А господин Пушкин… Буду честен, он мне не нравится какой-то неприятный тип. Считает, что если ты слаб и жалок, то тебе легче по жизни, ведь от тебя не ждут великих дел, так ещё и гордится, что он сам такой. Знаешь, между нами, — Тургенев наклонился к столу и понизил голос, — Я, вообще, не представляю, почему он здесь, хотя я раньше его не видел, наверное, господин решил, что нужно держать его при себе, в особняке.       »… в особняке», — я снова подумала о «Мёртвом доме» и задалась новым вопросом.       — В какой, вообще, стране находится этот особняк?       — Оу, это будет трудно объяснить, но я постараюсь. Дело в том, что этот особняк, по сути, принадлежит двум странам одновременно, и при этом не принадлежит ни одной из них.       — Но где-то же он стоит?       — Это раньше. Как только «Мёртвый дом» стал нашим штабом, господин Гончаров, господин Лермонтов и господин Грибоедов с помощью своих способностей сотворили какую-то штуку, и особняк, вместе со всей придомовой территорией, находится в каком-то независимом пространстве. А в реальности, хоть и остаётся сам фасад — он, скорее, лишь иллюзия и, наверное, выглядит по-другому. Попасть сюда может только тот, кто является членом организации, или если тебя привёл кто-то из них.       — То есть, нам кажется, что мы находимся в доме? Тогда, на самом деле, мы где?       — Нет, мы, как раз-таки, реально находимся в доме. Из-за этого независимого пространства из внешнего мира нас нельзя достать никакими способами. А фасад, здесь, в Йокогаме, — это самый непримечательный домик, а на своей исторической родине присутствует точно такой же, как у настоящего дома, фасад, но он остаётся лишь иллюзией — дверью сюда, которую открыть может только тот, кто знает, в чём секрет, понимаешь?       — Если честно, не очень. То есть, я примерно поняла, но просто не могу представить, как оно всё существует и работает — ответила, половина рассказа, вообще, воспринималась мной, как очень странная сказка.       — Да, я тоже, на самом деле, мало что понимаю, но как-то пользуемся, и всё, — махнул рукой Ваня и сменил тему, — Интересно, всё же, кто тебя обучать будет?       — Обучать?       — Ну, в Мафии, же у тебя был наставник?       При упоминании Накахары-сана, в груди неприятно, будто бы неодобрительно, ёкнуло.       — Ну, был.       — И здесь будет. К примеру, мой наставник — Антон Павлович, а Сашкин — господин Гоголь, — тут взгляд Тургенева просиял, — Спорим на что угодно, тебя ученицы возьмёт сам господин Достоевский!       — Почему ты так уверен?       — Не знаю, просто что-то подсказывает, что именно так будет, — пожал плечами Ваня, — Ну, в крайнем случае — господин Гончаров.       — Я почему-то надеюсь на крайний случай, — заключила я.       — Ты что такое говоришь?! — удивился Тургенев и громким шёпотом продолжил, — Это же такая честь! Учиться у господина Достоевского! Почему ты этого не хочешь?       — Не знаю, — пожала плечами я, — просто, ну, как сказать, пугает он меня, что ли.       Ванины догадки о том, что Достоевский, возможно, станет моим наставником вызвала смешанные чувства: с одной стороны — это невероятная гордость, что тебя выделяет сам глава, плюс у Достоевского, и впрямь, можно чему-то научиться, он умён, а его речи завораживают и заставляют сердце замирать… А с другой, глупо было бы отрицать, что перед этим человеком я слабею и робею, да и после «церемонии вступления» хочется держаться от него подальше. Хотя, может я придаю слишком большое значение незначительным вещам, быть может это было лишь проявление джентльменства? Я не соврала, господин Фёдор, действительно пугал меня… от него веяло опасностью, но, как любая, опасность он так же манил к себе своей неизвестностью… Так почему же?       Пока я размышляла, Ваня продолжал в красках расписывать все прелести учёбы у Достоевского и, кажется, останавливаться был не намерен… Интересно, он хоть когда-нибудь замолкает?       — Ты-то откуда знаешь, как оно есть? — спросила я.       — Да, я и не говорил, что всё так, — не остался в долгу собеседник, — Я лишь предположил, да и вообще…       «Что, молодёжь, секретничаете?» — перебил Ваню голос.       — Антон Павлович, доброе утро! — бодро поздоровался Тургенев.       «Доброе утро, Антон Павлович», — я последовала примеру собеседника.       — Антон Павлович, мы не секретничаем, мы думаем, у кого станет учиться Касуми! — отвечал Ваня в своей привычной искренней манере, но понизил голос до заговорческого шёпота.       — И что надумали? — подыграл ему Чехов.       — Мы… — начал Тургенев.       — Вернее ты! — поправила я, понимая, что он хочет сказать.       — Ладно, я, — согласился Ваня, — В общем, я считаю, что с вероятностью девяносто девять процентов, её наставником будет сам господин Достоевский!       Антон Павлович почему-то нахмурился, в воздухе повисло напряжение.       «Ой, уже время! — воскликнул Ваня, — Антон Павлович, я пойду повторю задание! Удачного дня, Касуми!» — и умчался, как ошпаренный.       «С ним всё нормально?» — спросила я, толком, ни к кому не обращаясь.       — В целом, да, — ответил Чехов, — Иван совершенно не умеет хитрить или незаметно уходить от темы, но я хотел поговорить о другом.       — Это как-то касается рассуждения Вани о наставнике?       — Вы догадливы, — сказал доктор, — В вопросе учителя я, вполне, согласен с Иваном потому хочу вас предостеречь. Господин Достоевский не плохой человек, но совершенно непредсказуемый, советую быть осторожнее, особенно, когда остаётесь с ним один на один.       — Спасибо, Антон Павлович, я запомню.       — Если что, вы всегда можете обратиться ко мне, — с этими словами он развернулся и ушёл.       Мне, в отличие от Вани, не нужно было ничего повторять, только в девять утра встретиться в холле с Достоевским, такое указание я получила вчера вечером. До назначенного времени оставалось ещё минут пятнадцать, и я решила посидеть здесь и понаблюдать за новыми коллегами.       В другом конце зала Гоголь что-то увлечённо объяснял Островскому, на лицах обоих играли заговорческие улыбки. Рядом с ними Гончаров что-то возмущённо рассказывал Достоевскому, эмоционально размахивая руками, возможно жаловался на чьи-нибудь проделки. Сам же Достоевский, кажется, слушал краем уха и, откровенно скучная, блуждал взглядом по залу. Заметив, что я на ним наблюдаю, Дьявол-Фёдор ухмыльнулся, я поспешила отвести взгляд.       Так получилось, что теперь я смотрела на Лермонтова и Толстого. Не скажу, что было интересно за ними наблюдать, ведь они ничего не делали! Просто завтракали и всё, даже не переговаривались. За столом рядом с ними Пушкин жадно поглощал еду, а Грибоедов статично сидел напротив. Похоже, дознаватель питает некоторую неприязнь к своему тёзке…       Как и было назначено, я вышла в холл, где меня и ждал Достоевский.       — Доброе утро, — вкрадчиво произнёс он, — Я смотрю, ты времени зря не теряла, уже решила изучить окружение, с кем-то уже и поговорить успела.       — Вы наблюдали, да? — я почти что утверждала.       — Конечно, — ответил он — Но теперь, всё же, позволь, я проведу тебе экскурсию по Мёртвому Дому.       — Вы для этого меня вызвали?       — Отчасти. Вообще, я должен был это сделать ещё вчера, но после банкета ты так устала, что я решил перенести на утро. Кстати, как спалось?       — Хорошо, спасибо — ответила я, с подозрением, что к моей персоне как-то слишком много внимания.

***

      Закончить экскурсию Достоевский решил в саду перед особняком. Признаю, мне понравилось гулять под сенью цветущих яблонь, груш и других деревьев.       — Думаю, тебе уже объяснили, что у тебя будет наставник, и, я полагаю, некоторые считают, что им стану я. Право, сначала я думал сделать именно так, но, буквально за завтраком, решил, что обучать тебя станет Иван, я говорю о Гончарове, если ты не поняла. А я за тобой понаблюдаю и, быть может, действительно, возьму тебя в ученицы.       — И как же отреагировал господин Гончаров? — спросила я, кажется, понимая причину его возмущения за завтраком.       — Признаюсь, Иван был не в восторге, но я пообещал, что ты не доставишь ему проблем.       — Вы поручились за меня, толком не зная?       — Я на тебя надеюсь, кстати, скоро у тебя первая тренировка в зале для фехтования, поспеши. Иван терпеть не может опоздания.       Я, действительно, едва не опоздала, влетела в зал для фехтования ровно в назначенный час. Первое, что я заметила — это господин Гончаров и два манекена разной высоты.       «Прошу меня извинить! — начала я оправдываться, — Я узнала о тренировке всего пять минут назад и…»       Гончаров жестом остановил.       — Хочу прояснить тебе ситуацию, — сказал он с неестественной, и уж точно не подходящей к ситуации, улыбкой на лице, — Твоё обучение было взвалено на мои плечи, я, право, не шибко рад такому раскладу, но это был приказ господина поэтому отлынивать я тебе не позволю!       — Господин Иван, можно спросить?       — Один вопрос и начинаем.       — Почему зал для фехтования? Я не вижу здесь шпаг или иного оружия…       — Во-первых, раньше в этом зале благородные юноши обучались искусству фехтования, — пояснил Гончаров, прикручивая что-то в руки манекенов, — А во-вторых, кто станет хранить оружие у всех на виду?       Он подошёл к самой большой картине с изображением мушкетёров и резким движением перекрутил за край рамы. На обратной стороне холста на чём-то, обитом красной тканью, висели шпаги и сабли, прямо, как в фильмах.       — Так же, как и два века назад мы начинаем урок, — Гончаров бросил мне шпагу и взял ещё одну для себя.       — Но я до этого шпаг в руках не даржала! — удивлённо воскликнула я. Не уж-то он хочет, чтобы я сразу стала с ним биться!       — Естественно, я объясню тебе основы, а остальному ты сможешь научиться только на практике, — ответил он с таким взглядом, будто я спросила глупейшую вещь.       «Итак, — начал он, — Как говорил Мольер: «Фехтование есть искусство наносить удары, не получая их». То есть, одна из основных задач в фехтовании — не подпускать к себе соперника, а насколько мне известно, ты всегда бездумно бросаешься в атаку, пытаясь уничтожить соперника. Это твоя главная проблема!»       — Что нужно, чтобы не дать противнику коснуться тебя? — спросила я, чтобы тупо не молчать.       — Во-первых, держать дистанцию, а во-вторых, не стоять столбом.       — А что нужно, чтобы удачно атаковать?       — Вот опять ты об этом! — начал злится Гончаров, — Ты всегда пытаешься, как можно быстрее атаковать и воткнуть в противника кинжал, но совершенно не думаешь о защите!       Я в ужасе на него уставилась. «А ведь правда… — пронеслось в мозгу, — Но откуда он знает?!»       «А теперь перейдём к практике, — он подошёл и встал слева от меня, — Для начала возьми шпагу вот так, — учитель обхватил рукоятку четыремя, а большой положил сверху. Я сделала так же, — Теперь, боевая стойка. Это твоя исходная позиция» — Гончаров правым боком к воображаемому противнику, по совместительству манекену, правую ногу выставил вперёд, левую — назад, правую руку со шпагой согнул в локте, оружие поднял, как он сам объяснил: «в верхнюю позицию», а левую руку зачем-то поднял над головой. Я всё также повторяла за ним.       «Бой начинается с того, что один из оппонентов атакует, поэтому рассмотрим способы атаки, как бы я этого не хотел, — прибавил он шёпотом, — Самые простые из них: батман и касание. Основа любой атаки — выпад, — Гончаров сделал толчок левой ногой и опёрся на правую и пояснил, — Ты толкаешь себя сзади стоящей ногой и полностью переносишь вес на впереди стоящую. Теперь повтори вместе со мной». После первой попытки он сказал, что я делаю неправильно.       «Нет же! Зачем ты отрываешь от земли опорную ногу! Нужно не шагнуть, а как бы присесть не неё, понимаешь?»       Раза с пятого я сумела-таки сделать то, что от меня хотел учитель, и ещё, как минимум, раз пятьдесят повторить этот выпад.       «Хорошо, с выпадом мы разобрались, теперь к атакам. Итак, удар по клинику соперника называется Батманом, — Гончаров сделал выпад и ударил с права на лево по оружию манекена, напротив которого стоял, — это Прямой батман». Я попыталась повторить повторить, и шпага чуть не вылетела из рук. «Можете ещё раз повторить?» — неуверенно попросила я.       Гончаров повторил батман, со я же шпага вновь чуть не улетела. «Попробуем понять, что ты делаешь не так, — Гончаров встал в стойку рядом со мной и положил свою правую ладонь на мою, — теперь повтори батман», — требовательно произнёс он.       Я попробовала сделать снова, но вышло как-то совсем вяло — мешала ладонь Гончарова.       «Так вот оно что… — пробормотал учитель, — Запомни, для удара не отводи кисть, шпага — продолжение руки. Попробуй ещё раз, но теперь твою руку веду я». Несколько ударов я сделала под управлением Гончарова, потом ещё сотню, по ощущениям, самостоятельно. То же было с остальными видами, всё того же, батмана. Мне больше всех понравился «Проходящий», при котором твой клинок скользит вдоль клинка противника и потом обводит чужое оружие.       Господин Гончаров сказал, что в бою, в отличие от спортивных соревнований, для меня также будет плюсом если я выбью у противника оружие.       После мы разобрали касания клином, которые ещё называются «Туше», эти атаки направлены непосредственно на тело.       «Один из видов касаний — укол, — пояснял Гончаров, — Это касание острия к телу противника. Второй же — удар — это толчок лезвием по телу противника. Удары обычно наносят по голове, щекам, бокам и рукам», — чётко проговаривая характеристики и места, он наносил удары и уколы манекену.       Не знаю, сколько прошло времени, пока мы выучили и натренировали все эти приёмы, но казалось, что прошёл целый день.       В какой-то момент Гончаров предложил мне пофехтовать против него. А когда учителя говорят что-то в таком ключе, это, по сути, требование.       Перед тренировочным боем на наконечники шпаг были насажены какие-то штучки, чтобы никто никого не покалечил, всё-таки шпаги в этом доме самые настоящие — острые и смертельно опасные.       Как итог нашего боя, я достаточно много раз получила по рукам, и, конечно же, вскоре у меня выбили оружие.       Шпага звонко упала на пол, а Гончаров, в целом, довольный, хотя по нему неясно, ведь улыбается он всегда, сказал: «Пожалуй, на сегодня с тебя хватит. Для первого раза ты продержалась достаточно долго».       После этих слов я облегчённо опустилась на колени, а после, и вовсе, растянулась на полу звёздочкой. Он такой холодный и приятный, наплевать, что пыльный. После хорошей тренировки ты будешь вымотан, из тебя будут выжаты все соки, и с пола тебя соскребать нужно будет шпателем. Сейчас было так же, я просто валялась на полу, обливаясь потом, и всё ещё, пытаясь отдышаться. Вот правда, никогда бы не подумала, что фехтование это так трудно и настолько выматывающе. Было абсолютно всё равно на то, что Гончаров, возможно, назовёт меня слабой и всё в таком духе, лучше пусть сразу прибьёт глыбой.       На удивление, я услышала лёгкий смех. Я через силу приподнялась на локтях и встретилась взглядом с Гончаровым, он всё с той же улыбкой протянул мне обе руки и со словами: «Давай, вставай», — помог мне подняться. При этом всё ещё посмеивался.       — Господин Гончаров — начала я.       — Называй меня Иван Александрович, — перебил учитель.       — Иван Александрович, чего вы смеётесь? — спросила я.       — Ты просто не представляешь насколько сильно у тебя будут болеть руки и ноги завтра утром.       — Отчего же? Вполне представляю! — заспорила я, всё же, балетом занималась, знаю, что такое боль.       — Ты, буквально, не сможешь встать с кровати.       — Посмотрим, Иван Александрович, посмотрим.       — Завтра мы больше внимания уделим теории, — сказал Гончаров, словно совсем меня не слышал, — А теперь иди, а то на обед опоздаешь.

***

      За тем же столом, где мы завтракали, меня уже ждал такой же уставший, но довольный Ваня. Он был в спортивной форме и то и дело, утирал со лба пот рукавом кофты, висевшей на плечах.       — И чем тебя мучил господин Достоевский? — с нескрываемым интересом спросил Тургенев.       — Во-первых, Иван Александрович, а во-вторых, фехтование, — поправила я.       — Что? Почему? — удивился Ваня.       — А что не так?       — Мне казалось…       — Он сказал, что первое время будет наблюдать, — перебила я, понимая, что хочет сказать Ваня. — Ааа, ну, тогда, ладно, — пожал плечами Тургенев, — И как тебе?       — Что? — мозг всё ещё плохо соображал.       — Ну, фехтование, и Гончаров в качестве учителя.       — Ты знаешь, мне даже понравилось, только я теперь вообще без сил, — честно ответила я, — А тебя чем пытали?       — Боевые искусства — скривился Ваня, потирая спину, — Я отличный снайпер, но в рукопашном бою просто ужасен, могу, максимум, прикладом по зубам съездить.       Я рассмеялась, всё-таки, у моего нового знакомого неповторимая манера речи!       — Чего ты ржёшь? — притворно обиделся Тургенев, — Ты хоть представляешь сколько раз меня сегодня бросили через прогиб!       — Меня этому научили в первый день в Мафии — пожала плечами я.       — Тебе легко говорить! У вас, японцев, это в крови!       — Ну, да, а ты англичанин, раз хорошо стреляешь, — хмыкнула я, — Ты лучше скажи, что у вас, обычно, после обеда происходит.       — У нас — «новичков» свободное время, мы тренируемся сами по себе, учим теорию или не делаем ничерта полезного, иногда нас вызывают для участия в миссии, а взрослые, я их так называю, обсуждают планы высчитывают стратегии… Скукота, короче.       — Понятно. Кстати, я могу помочь тебе с рукопашным боем…       — Ещё от тебя получать не хватало!       — Он, как-никак, был одной из основ моего выживания в трущобах…       — В трущобах?! — воскликнул Тургенев, — Значит так, после обеда прогуляемся в саду, и ты мне всё-всё расскажешь!       И зачем я только это ляпнула… Но, куда деваться, пришлось согласиться, да и, к тому же, я решила, что в этом странном месте буду держаться за Тургенева, он неплохой парень, не станет смеяться над ошибками, и кучу всего знает… Как оказалось, Ваня, если хочет что-то узнать, так просто не отлипнет. Пришлось рассказывать про пожар, про трущобы и про то, как меня поймала Мафия.       — Да, о твоих приключениях можно романы писать! (прим. автора: А я сейчас, блин, чем занимаюсь!), — восхищённо протянул Тургенев, — Это ж надо, так выживать, чтобы на тебя обратила внимание Мафия!       — Возможно, это даже к лучшему ведь, если бы я не убивала тех людей, кто знает, может, я до сих пор бегала бы по трущобам. И вообще, я же не от хорошей жизни это делала!       Мы валялись под яблоней, и я только что закончила рассказывать о своих злоключениях.       — Кстати, а как ты раньше время проводил? — спросила я, — После учёбы в университете, мне кажется, ты бы, вряд ли, стал корпеть над книгами на досуге.       — Знаешь, от скуки, именно этим я и занимался, но если совсем невмоготу становилось, тусовался с Сашкой, но тут тоже было не до веселья, я либо слушал о том, какой он прекрасный актёр, либо, как замечательно, что его наставник — Гоголь.       — У тебя, наверное, уже уши свернулись.       — А иногда мы ещё играли в карты! — вспомнил Ваня.       — Кто-то сказал про карты? — послышался голос из другого конца сада.       — Твою мать, он издевается, что ли?! — зашептал Тургенев и полез на дерево.       Подбежал Островский в своём «театральном» прикиде, и как ему не жарко?       — А где Иван? — спросил он оглядываясь.       — Без понятия — ответила я.       — А чего ты сидишь тут? Одна. — с напором спросил Островский.       — На птичек смотрю — соврала я, незаметно кидая взгляд вверх, где, пытаясь удержаться, Ваня растянулся крокозяброй.       «Ох, чтоб тебя! — раздался оглушительный хруст, и Ваня повис на ветке вниз головой.       — Вот это птичка — присвистнул Островский, — Кстати, не хотите в «Дурака» или в «Сто одно» сыграть? — Нет, не хотим, — проворчал Тургенев, переворачиваясь на ветке и кое-как слезая на землю, — Пойдём, а? — обратился он ко мне и помог подняться.       — Что, Ванечка, девчонку себе прикадрил? — ехидно крикнул Островский вслед.       — Я что похож на тебя?! — крикнул, не оборачиваясь Тургенев.       — Вань, а куда мы идём? — спросила я.       — Куда-нибудь подальше от него, — буркнул Ваня, — О, знаю, — он просиял в лице, — Можно пройтись по библиотеке, она большая, двухэтажная, и там куда интереснее, чем можно подумать!       — Ну, пойдём, — пожала плечами я, — Кстати, Вань, извини, что спрашиваю, но что значила фраза: «Я что похож на тебя»?       — А, да, Сашке, просто, не говорили, что по себе людей не судят. А сам он, пока ещё не укатил в Питер, менял девчонок, как перчатки, мне кажется, он успел переспать со всеми одногрупницами, а они потом ходили и вомхищались: «Сашенька такой, Сашенька сякой…» Как вспомню, аж блевать тянет!       — Жесть, я думала, такие только в старых романах остались.       — Как видишь, нет.       — Тогда, давай закроем эту тему.       — Согласен, кстати, мы пришли.

***

      Так прозаично пролетела пара недель. Утром меня учил фехтовать Иван Александрович, а после обеда мы с Тургеневым гуляли по огромному особняку или ели сладости у него в комнате.       Иван Александрович с каждой тренировкой становился всё более довольным и говорил, что я быстро учусь. На последней тренировке он решил показать профессиональную дуэль, поэтому пригласил господина Лермонтова. Последний, как оказалось, во много раз превосходил Гончарова в этом искусстве. Господин Лермонтов был настоящим виртуозом и вёл бой очень красиво, я не удержалась и зааплодировала в конце.       Тургенева я сумела-таки убедить принять мою помощь, и теперь повышала его навыки в области рукопашного боя. У Вани, действительно, стало лучше получаться.       Но всю эту идилию, если здесь, вообще применимо это слово, разрушила одна единственная просьба.       В день той виртуозной дуэли, но куда позже, Иван Александрович дал мне какую-то серую папку и велел отнести её господину Достоевскому.       Где находился кабинет главы, знали все, поэтому я без вопросов направилась в самую тёмную часть второго этажа, где и обитал Достоевский.       На свой робкий стук я услышала спокойное разрешение войти. Переступив порог кабинета, я поёжилась. Несмотря на то что весь дом топился, здесь было холодно, как в моём старом флигельке в трущобах.       «Закрой дверь», — приказал Достоевский.       Я неохотно выполнила, всё-таки с открытой дверью было хоть немного теплее.       Оказалось, что Дьявол-Фёдор работал в относительной темноте, а свет давало мерцание нескольких мониторов.       — Господин Достоевский, — начала я, — Меня просили пе-передать вам эту папку, — от не привычного холода зуб на зуб не попадал.       — Что в этой папке? — спросил Достоевский.       — Без понятия, — ответила я.       — Ты не заглядывала? — удивился он.       — Не имею привычки лезть в чужие документы, — фыркнула я.       — Это хорошо, — пробормотал Достоевский, — Положи сюда, — он указал на свободное пространство на столе справа от себя.       Всё так же робея, я подошла к столу и осторожно положила папку. Достоевский тут же перехватил своей правой рукой мою левую и резко поднялся. Он больно сжал мне запястье, а на лице появилась странная улыбка, не предвещающая ничего хорошего. Вспомнилась аналогия «Хищник — жертва». Вторую руку он тоже перехватил, не давая меня отстраниться.       «Что вы делаете?» — едва слышно прошептала я.       — Как тебе здесь живётся? — спросил Достоевский, чуть наклоняясь ко мне.       — Всё, господин Достоевский, — ответила я, — Но… что вы делаете? Дьявол-Фёдор наклонялся всё ближе, его горячее дыхание опаляло мне щёки, а моё сердце пустилось вскачь.       «Не носи больше этих перчаток», — прошептал он, наклонившись совсем близко к моему лицу.       В следующий миг я стояла в нескольких шагах от Фёдора, а он держался обеими руками за правую щёку и тяжело дышал. Достоевский поднял глаза и отнял руки от лица. Он всё ещё часто дышал, во взгляде горел дикий огонь, а на щеке был яркий след от руки.       Это я его так приложила.?       «Как увидишь Гончарова, скажи, чтобы немедленно зашёл ко мне», — тихо сказал Достоевский.       — Я могу идти? — тихо спросила я.       — Иди.       — Простите, господин Достоевский, — сказала я перед тем, как уйти.       «Будет ещё время», — прошептал Достоевский мне вслед.