Shady Lady

      Время близилось к полуночи, Йокогама освещалась тысячами огней, но здесь, в Иностранном квартале было темно и тихо, даже Луну заслонили тучи, погружая трущобы в непроглядный мрак. Но мне и не нужен был свет, ведь этот район я знаю, как свои пять пальцев, и, к тому же, Цитадель Мёртвых, будто бы мерцала изнутри каким-то мистическим светом.       Я бежала к месту назначения, чисто инстинктивно перескакивая торчащие балки, лужи на дороге, то там, то здесь срезая путь.       Удивительно, что мне так легко удалось уйти, ведь Накахара-сан сегодня вообще не хотел отпускать меня с нашей очередной беседы. И, хотя, с моей стороны, идти на встречу было достаточно неразумно, от чего-то, я верила Дьяволу-Фёдору, мне казалось, что так правильно.       Я понимала, что в свою квартиру, скорее всего, больше не вернусь, но взяла с собой только кинжал, пистолет, мобильный, который сейчас был выключен и ещё пару самых нужных вещей. Всё это сейчас лежало в небольшой сумке «через плечо».       Я выбежала к руинам каменных строений, среди которых величественно возвышалась Цитадель Мёртвых. Лишь только я добралась до места, Луна вышла из-за туч, заливая мрачный квартал холодным белым светом.       У подножия башни меня ждали. Это были двое мужчин, одним из которых был Достоевским, а вот второй был мне не знаком, хоть и казался смутно знакомым.       — Я уже стал волноваться, что ты не придёшь, — с усмешкой произнёс Достоевский, — Но ты всё же решилась, значит, согласна на моё предложение.       — Мне казалось, вы говорили о встрече один на один, — неуверенно произнесла я, косясь на странного человека, как назло вставшего в тени.       — Не думала же ты, что мы останемся и будем говорить прямо здесь? — Дьявол-Фёдор снова усмехнулся и обвёл рукой руины вокруг Цитадели, как бы показывая, что это место непригодно.       — Днём мы говорили в катакомбах, я бы не удивилась светской беседе под Луной.       На этот мой язвительный ответ Достоевский залился каким-то странным надломанным смехом, будто разучился или, вовсе, не умел смеяться нормально.       — Знай, для меня разговаривать с кем-то на улице — редкостное мучение, — сказал он, отсмеявшись, — Я приглашаю тебя в нашу обитель, где ты познакомишься с другими членами организации.       — Вы предлагаете мне стать одной из вас — я припомнила наш короткий разговор в подземельях.       — Да, но полагаю, ты решила вступить в ряды «Крыс», раз уж пришла.       — Пожалуй, что так, — нарочито медленно произнесла я.       Пришлось снова напомнить себе, почему я это делаю, мне стало казаться, что предложение Достоевского, заодно, было проверкой на решительность –смогу я оборвать все связи с прошлым, отречься от Мафии, ради довольно мутной цели и неясного «общего блага».       Хотя, сейчас это уже не так важно, Рубикон, как говорится, перейдён, и пути назад нет.       — Пойдём же, мы теряем зря время, — Фёдор протянул мне руку.       Я, не без опаски, позволила ему взять свою ладонь и заметила, что он, как и я был в чёрных перчатках. К нам подошёл его молчаливый спутник. Луну снова скрыли тучи, и в этот момент Достоевский притянул меня к себе и обнял.       Мне, определённо стало не по себе от такого, мягко говоря, неожиданного жеста. Как хорошо, что в кромешной тьме не видно моего горящего лица.       «Тебя ждёт головокружительное путешествие», — прошептал Дьявол-Фёдор мне в самое ухо.       Я хотела было спросить, что он имеет в виду, как перед глазами всё завертелось, ярко-ярко замигало, и земля ушла из-под ног. Голова, действительно, стала кружиться, я зажмурилась и прижалась к единственной своей опоре — Фёдору.       Не могу сказать, сколько, точно, продолжалось это «путешествие», но мне показалось, что невыносимо долго, с учётом того, что у меня неплохо развит вестибулярный аппарат. Но лишь только ноги коснулись земли, я отпрянула от Достоевского, пытаясь найти другую опору. Не найдя таковой, я пошатнулась и чуть не упала.       — Я же говорил, что путешествие будет головокружительным — небрежно бросил Фёдор, — Ты привыкнешь. — Как, вообще, к такому можно привыкнуть? — произнесла я с ноткой раздражения в голосе, — Я, что похожа на космонавта?       Достоевский предпочёл проигнорировать, а я стала осматриваться.       «Вот уже и время…» — пробормотал Дьявол-Фёдор.       Зажглась огромная люстра на потолке, за ней последовали небольшие лампочки на стенах, стилизованные под свечи, освещая относительно небольшую залу в готическом стиле. За столом, посреди залы сидели несколько человек, и все мужчины. Почти каждый из них имел весьма необычный вид. Фёдор же, и я, вместе с ним, стояли на небольшой возвышенности, похожей на сцены в барах и ресторанах.       «Приветствую тебя в нашей обители! — торжественно произнёс Достоевский, — А люди за этим столом теперь станут твоими коллегами. Позволь же мне их представить!»       Я ещё раз оглядела залу, и заметила ещё одного, он стоял в стороне, прислонившись к стене, и таращился на люстру.       «Антон Павлович Чехов, — начал Достоевский, — Он врач нашей организации. Больше тебе пока знать не нужно», — добавил он тише.       — С места поднялся мужчина с седеющими каштановыми волосами и слегка поклонился, после чего сел обратно, вытащил из нагрудного кармана пенсне и водрузил на нос.       «Александр, — не дав мне что-либо сказать или сделать, Дьявол-Фёдор представил следующего, — Грибоедов. Не путай с Пушкиным, — добавил он шёпотом, — С его способностью ты и твои друзья сегодня уже познакомились», — закончил Достоевский громче.       Из-за стола поднялся мужчина со слегка смуглой кожей, во фраке с длинными полами, как у пианиста и тоже слегка поклонился.       На этот раз я ответила на поклон и виновато улыбнулась в сторону Антона Павловича.       «Это Лев Толстой, — продолжил глава организации, — Огонь — его забота», — с усмешкой прибавил Достоевский.       На этот раз поднялся уже известный поджигатель, его я не удостоила и взглядом.       «Это Михаил Лермонтов, — продолжал, тем временем, Дьявол-Фёдор, будто бы не замечал выражения отвращения к хозяину огня на моем лице, — Его способность, как ты уже знаешь, позволяет перемещаться на любые расстояния».       Названный встал и поклонился. Наконец, я смогла разглядеть того молчаливого спутника и поняла, что сегодня утром видела его в поезде! Только сейчас он был в красном мундире и черных облегающих брюках.       Мой взгляд неожиданно перехватил странный мужчина, стоявший у стены.       — А он? — спросила я, указывая на этого человека. Он имел, пожалуй, самую незаурядную внешность из всех присутствующих: светлые волосы, заплетённые в длинную косу, неаккуратно торчали из-под белого цилиндра с черно-красным рисунком, а сам мужчина был одет, словно циркач, и, глядя на главу, жутковато улыбался.       — А, это Николай Гоголь — мой, кхм, — тут Фёдор запнулся, — Мой давний знакомый.       — Фе-едь, — нарочито протянул Гоголь, взмахнул своим плащом и в мгновение ока оказался рядом с собеседником, — Ты можешь обманывать Агентство и Мафию, но с подчинёнными будь честен, — упрекнул он друга и обратился ко мне, — Я его лучший друг, миледи, — клоун снял цилиндр и отвесил мне низкий поклон.       Фёдор на это лишь скривился, а Николай всё продолжал:       «Знаешь, я вообще-то не состою в «Крысах»…»       — Но, тем не менее, преследуешь те же цели, что и мы, и, смею заметить, постоянно находишься в этом доме, — подметил Достоевский.       — Ещё, когда ты только основал свою организацию, я отказался быть твоим псом и согласился только на сотрудничество, и решения своего не изменю, и не проси! — перебил старого друга Гоголь и широко улыбнулся.       Я подумала, что с этим человеком нужно быть осторожней, он кажется каким-то ненормальным. Фёдор, в ответ на выходку лучшего друга что-то проворчал себе под нос. У Николая, видимо, пробился барьер молчания, потому что он снова заговорил: «Я продолжу, то, что начал мой друг», — пояснил он.       Достоевский обессилено потёр переносицу, как бы говоря, что с этим спорит бесполезно.       «Пушкин», — клоун указал на круглолицего мужчину с одним рыжеватым чубом на голове.       «Его я знаю, — слова невольно соскочили с языка, — Это по его милости Агентство и Мафия едва не перегрызли друг другу глотки».       Пушкин неприятно ухмыльнулся.       «А это Ва-анечка, — с насмешкой протянул Гоголь, — Гончаров»       Названный, заправив за ухо длинную пепельную прядь, кинул на клоуна убийственно-презрительный взгляд, видимо, за насмешку в свою сторону либо за фамильярность по отношению к господину. Но, всё же, как и его предшественники Гончаров встал и слегка поклонился мне.       Я поразилась выдержке этого человека, ведь, будь я на его месте, насмешник, скорее всего, уже лежал бы на полу со сладом моей подошвы на лице.       «А это тоже Ванечка, — не скрывая веселья, продолжил Николай, — Только уже Тургенев»       С места, прямо-таки, подскочил светловолосый парень с длинной чёлкой, спадающей на правую сторону лица. Он резво поклонился, сняв тёмный цилиндр, и задел им стоявшую на столе чашку. Она непременно бы разбилась, если бы в последнюю секунду не повисла на ветви с бледно-розовыми цветками. Ветка начиналась там, где должна быть рука у господина Чехова. Он поставил чашку на место и утянул ветвь, вместо неё снова появилась нормальная рука.       «Будь аккуратнее, Иван», — с укором сказал доктор. Голос был спокойный с легкой хрипотцой и звучал чересчур буднично в общей напряжённой обстановке.       «Прошу прощения! — звонко затараторил парнишка, — Я постараюсь больше не повторять такого, Антон Павлович».       Что ж, глупо отрицать, что мне сразу понравился этот мальчишка, и он, кажется, одного со мной возраста, интересно, какая у него способность?       Но оставался ещё один мужчина, точнее парень. На вид, он был примерно ровесником Тургенева, рыжеволосый, облачённый в какой-то странный костюм, поверх которого был накинут тёмный плащ, державшийся за счёт массивной броши в виде весёлой и грустной масок — символики театра.       «А это Саня Островский», — просто сказал Гоголь.       «Благодарю вас за столь лаконичное приветствие», — произнёс Островский и добавил витиеватую фразу на французском. Потом он повернулся ко мне, улыбнулся, показывая ямочки на щеках и, неестественно выкрутив руку, в которой я разглядела чёрный веер, слегка поклонился и произнёс: «Bonjour madame»*.       В школе я особенно не налегала на иностранные языки, кроме английского, а сейчас, пребывая в полнейшем шоке от неожиданности, резко забыла всё, можно было ответить, и произнесла первое пришедшее на ум: «Guten Abend»**. Почти сразу же осознав собственную глупость, я пожелала провалиться сквозь землю, потому что этот Саня залился смехом, упал на свой стул и запрокинул голову, его хохот подхватил Гоголь, засмеявшийся на высоких нотах, словно в момент потерял рассудок, ну или его остатки.       Неизвестно сколько бы это продолжалось, если бы Достоевский не взял ситуацию под собственный контроль, хлопнув в ладоши и, как бы, призывая этим к тишине. Два безумца тут же заткнулись.       «Николай, я думаю, ты достаточно разрядил обстановку, — холодно произнёс Фёдор, — А теперь я хочу, чтобы вы все вернули серьёзность».       В зале повисла тишина, глава продолжил: «Теперь, когда ваши имена названы, позвольте представить вам Касуми Кеншин, до сегодняшнего вечера состоявшую в Портовой Мафии, — дальше он обратился ко мне, понизив голос, — Отныне же ты полноправный участник «Крыс Мёртвого Дома». Добро пожаловать в организацию». Фёдор резким движением схватил меня за запястье правой руки, сорвал перчатку, неосторожным движением поцарапав кожу, и жадно поцеловал тыльную сторону ладони.       Стало очень жарко и душно, по руке, словно прошёл электрический разряд, я резко выдернула руку из хватки Фёдора и отошла от него на шаг. Захотелось уйти в тень и больше не выходить оттуда. Ну, зачем, зачем было делать так при всех! Я что-то очень сомневаюсь, что через это проходит каждый новый участник. То же самое можно было сделать и при встрече у Цитадели, во тьме ночи, пусть там был господин Лермонтов, но он молчалив и отстранён, да и не похож на человека, который станет болтать направо и налево.       Позже, после окончания этого небольшого торжества, по случаю моего вступления в ряды «Крыс», я лежала в кровати, пытаясь переварить события сегодняшнего дня.       Нет, я, совершенно, не задумывалась о том, что, возможно, меня будут искать, что будет чувствовать мой наставник, как отреагируют коллеги, и какие меры решит принять Мори. Все эти мысли придут куда позже и заставят меня знатно помучиться вопросом: «А правильно ли это было?»       Что же до жилья, теперь я в моём распоряжении была одна из комнат на втором этаже «Мёртвого Дома» — большого мрачного особняка, выполненного в готическом стиле, неизвестно почему получившего такое жизнеутверждающие название.       По полу и стенам робко гулял лунный свет, потому как задёргивать шторы я была не в силах.       Засыпая, я вспомнила вчерашний сон, и мне почему-то подумалось, что Фёдор похож на театрала из того злополучного романа.