Sugar-Free

      — Да он хренов маньяк, — тянет Стайлз, оглядывая ровные ряды складских помещений. Кирпичные стены, пыльный асфальт, ни одного кусочка травы и полное отсутствие людей. Об их существовании говорят лишь новые опоры фонарных столбов и исправное электричество.       Холодный свет перебивает тёплое свечение фар, с леса наползает туман, и Стайлз чувствует что-то липкое, неприятно покрывающее кожу. Метафорический холодный пот. Вязкая печать страха.       Он тормозит у нужного — вроде бы — здания, оглядывается и на всякий случай не выключает зажигание, оставляя мотор джипа глухо урчать. Это место его напрягает.       Запах здесь на удивление свежий, чистый. Обычно в местах, подобных этому, он похож на смесь химического дыма и дерьма, но Стайлз не чувствует ни того, ни другого. После отмены подавителей его обоняние обострилось достаточно, чтобы ощущать самые узкие спектры запахов, но Стайлз чует лишь слабый аромат зелени — должно быть, со стороны леса — и более густой — дорожной пыли.       Ему неуютно и хочется свалить. Но Стайлз скрещивает руки на груди, прислоняется спиной к незапертой дверце автомобиля и разглядывает здание, в темноте напоминающее типичный недострой двухтысячных. Четырнадцать этажей, десятки окон, и ни в одном не горит свет. Всё пустое и мёртвое, как улицы почти шестьдесят лет горящей Централии.       Стайлз продолжает перебирать в голове подходящие эпитеты, не двигаясь с места, пока не слышит шаги. Он моментально подбирается, вцепляясь пальцами в ткань рукавов. Адреналина в его крови сейчас явно больше, чем требуется для обыденной ситуации. Например, для простого разговора.       Стайлз следит, не моргая, как открывается тяжёлая железная дверь. Она явно новая — движется слишком бесшумно для такой махины. И петли хорошо смазаны.       Альфа выходит на крыльцо и тоже скрещивает руки, зеркаля позу Стайлза. Тот разглядывает смуглые ладони, не поднимая глаз выше ключиц. Взгляд альфы прожигает ему лицо.       — Ты омега?       Стайлз всё же вскидывает голову. Нет ни единого шанса, что альфа не чувствует его запах — тот стабильно усиливался после возбуждения — и вопрос кажется или провокационным, или идиотским.       — Я…       «Он ведь не видел тебя, — услужливо отзывается голос разума. — Ты же в маске был, дурень».       — Да, омега. Омега Стилински. Ты купил меня два дня назад и прислал голосовое, чтобы…       — Я помню, — грубо осекает его альфа. Он выглядит пиздецки злым, и Стайлз не имеет ни малейшего понятия почему.       — Тебе исполнилось шестнадцать?       — Мне скоро восемнадцать.       Альфа говорит:       — Ты выглядишь иначе. Не так, как на аукционе.       Стайлз беззлобно скалится в ответ:       — Чувак, я не ношу Версаче каждый день. Прости, если разочаровал.       — Всё в порядке.       Отлично, кто-то не может в сарказм.       — Мне отогнать джип?       — Оставь. Забирай вещи и иди за мной.       Стайлз подчиняется. Он говорит себе: «Просто расслабься и плыви по течению».       Ты ни на что не можешь повлиять. Нет смысла рыпаться.       Запах альфы вблизи дурманяще сильный, и похоже, не только у Стайлза был сеанс увеселительной дрочки. Он хмыкает, но ничего не говорит. Его это не касается.       Альфа больше не произносит ни звука. Вообще. Замирает истуканом, как сраный терминатор.       Внутри помещения на удивление чисто, чище, чем обычно бывает в таких местах. Ни граффити, ни запаха мочи, ни грязи. Сухо и пусто. Ни следа пребывания людей.       Альфа ведёт его к лифту, напоминающему грузовой. В нём хватило бы пространства и для десяти человек, поэтому им вполне удаётся разойтись. Стайлз кидает сумку себе в ноги и разглядывает альфу в отражении гладкой стальной стены. Он выглядит обычно. Достаточно высокий, не слишком перекачанный, с широкими плечами, узкими бёдрами и крепкой задницей. Такого можно представить на обложке какого-нибудь модного журнала, рекламирующего яхты, наручные часы или солнцезащитные очки за десять тысяч долларов. Если бы не выражение лица человека, который не моргнув глазом сдаст тебя подпольному трансплантологу на запчасти. С таким не захочешь ввязываться в драку в баре. К такому не захочешь попасть на бабки.       Оказывается, красота не всегда спасает.       Наверное, на месте Стайлза многие омеги уссались бы от счастья. Альфа брутален, явно доминантен, богат и симпатичен. Грубость в сексе легко объясняется их со Стайлзом видом отношений — он не обязан быть аккуратным с тем, за кого отстегнул немало бабла. Ничто не исключает варианта, что своему истинному этот образчик жёсткости и грубости лизал бы пятки.       Сейчас, пусть и без щенячьего восторга, Стайлз пользуется моментом и беззастенчиво разглядывает ровную линию колючей челюсти, заросшие двухнедельной щетиной щёки, растрёпанные тёмные волосы. На альфе тоже нет костюма, только тёмные джинсы, чёрная хенли и кожаные туфли. Ещё часы. В кармане оттопыривается мобильник.       Ничего лишнего. Ничего, что выдавало бы в альфе скучающего миллионера. Он вполне впишется покупателем в любой бюджетный торговый центр. Вот разве что часы… Стайлз ни хрена не смыслит во всём этом статусном дерьме, но выглядят они чертовски дорогими. Циркониевые часы самого Стайлза с поцарапанным циферблатом выглядят рядом не просто «непрезентабельно», а откровенно убого.       Стайлз разглядывает их, проводя мысленные параллели, пока не чувствует, что альфа смотрит на него. Они встречаются взглядами своих отражений где-то на секунду, но Стайлз успевает игриво вздёрнуть брови и растянуть уголки губ.       Альфа не улыбается. Просто смотрит своими непонятного цвета глазами, сканирует его, словно рентген, а затем ведёт носом. Породистым таким, прямым, ни разу не переломанным носом. Он принюхивается к Стайлзу, как животное, и от этого между лопатками холодеет.       — Когда у тебя течка?       Стайлз ждал этот вопрос, но он всё равно застаёт врасплох. Стайлз говорит:       — Через четыре недели. Если мой календарь не врёт.       Лифт щёлкает, отсчитывая каждый этаж.       — Учишься?       — Работаю.       — С альфами?       — Среди персонала их нет. Среди посетителей встречаются. Но не переживай, чувак, у нас не принято давать клиентам на рабочем месте.       Они стоят по разным углам, как бойцы на ринге, но Стайлз всё равно каким-то странным образом чувствует его дыхание, когда альфа произносит:       — Не называй меня «чувак».       — Тогда предложи свой вариант.       Стайлз поворачивает голову и встречается взглядом с альфой напрямую. Глаза в глаза.       Цвет всё такой же непонятный. Не то болотный, не то оливковый. В нём есть что-то от выцветшей зелени. Не слишком яркой, не слишком тусклой. Признаться, в сочетании с запахом действует их взгляд убойно.       — Дерек.       — Я Стайлз.       Он ждёт привычных комментариев, что-то вроде «какое тупое имя», или «похоже на собачью кличку», или «кто в здравом уме назовёт так ребёнка?». За свою жизнь Стайлз наслушался подобного дерьма предостаточно и теперь может играть в ставки сам с собой, пытаясь предугадать варианты. Альфа задумчиво оглядывает его, коротко кивает и отворачивается.       Лифт продолжает равнодушно считать этажи. Они уже доехали до десятого.       Стайлз запрокидывает голову, разглядывая цифры на маленьком светящемся табло. Тросы двигаются беззвучно, без скрипа и всех тех довольно пугающих звуков, которые обычно сопутствуют движению крупных механизмов. За ним, похоже, ухаживают. Да и за домом — тоже.       Когда двери наконец открываются, первое, что бросается ему в глаза, — окно. Огромное арочное окно, собранное шпросами в мелкий переплёт. Стайлз склоняет голову и выдыхает: «Охренеть», разглядывая бездонное чёрное небо и краешек леса. Он забывает, что нужно подобрать сумку, что нужно, вообще-то, выйти из лифта. Стайлз думает лишь о том, что, если отрубить весь чёртов свет и завалиться прямо на пол, звёзды будут огромными и яркими, и он мог бы наблюдать за ними до конца своей грёбаной жизни.       Но двери щёлкают прямо у носа, когда альфа — Дерек — останавливает их ладонью, не позволяя жестянке сомкнуться.       Он говорит:       — Выходи.       Стайлз не рискует ослушаться. Да и не торчать же в лифте всю ночь.       Он хватает сумку за затёртый ремень и шагает вперёд, в огромный холл. Мебели немного, но вся дизайнерская и явно дорогая. Стайлз бросает оценивающий взгляд на низкую кровать, на кожаный диван, на письменный стол и кофейный столик.       Это место нельзя назвать уютным. Оно не особо похоже на нормальный дом, скорее — на перевалочный пункт. Холостяцкий перевалочный пункт богатея, если быть точным. От каждого кирпичика веет одиночеством и враждебностью. Всё здесь говорит: «Свали-ка отсюда, да поскорей». И: «Ты здесь чужой». И ещё: «Тебе не рады».       Едкий свет огромных промышленных ламп, вышедших с производства где-то в середине семидесятых, давит на мозг. Стайлз чувствует одновременно приступ эпилепсии и клаустрофобии, когда Дерек подходит к нему со спины и утыкается носом в его затылок. Несколько минут они стоят так: Стайлз смотрит на небо, а Дерек — на Стайлза.       Мелькает наивная мысль, что Дереку сегодня хватит приветственного разговора. Что продолжение не последует. Получилось ведь у Джулии Робертс? Может, и у Стайлза…       — Раздевайся.       …Не получилось.       У него чувство долбанного дежавю. Но на этот раз Стайлз не заикается о том, что ему нужно в душ, не пытается оттянуть момент. Он бросает сумку в кресло и вжикает молнией байки. Затем снимает футболку.       Он надевает доспех.       Расстёгивает джинсы.       Он застёгивает ремни.       Стаскивает кеды.       Крепление за креплением.       Последними по старой привычке избавляется от боксеров.       Он застывшая капля янтаря. Душа в кожаных доспехах. Он одет в скафандр высокой прочности.       И когда Дерек ставит его на четвереньки, заставляя лечь грудью на мягкий матрас, — это не Стайлз. Стайлза тут вроде как нет. Он надёжно спрятан под слоями эпидермиса, дермы и жировой клетчатки, под мышцами и костями, за тонкой плёнкой сердца.       Это не он сжимает в пальцах мягкое покрывало, это не по его спине бежит пот, это не в его плечо утыкаются носом и не его долбят со скоростью отбойного молотка. Это происходит с кем-то другим и где-то далеко.       «Если тебе очень нужно где-то спрятаться, прячься внутри головы».       Стайлз закрывает глаза. Стайлз считает до ста. Стайлз исчезает.       Стайлза здесь нет.

***

      На новом месте спится плохо. Стайлз долго ворочается, пытаясь привыкнуть к чужим запахам и чужой постели, но Дерек велит: «Не вошкайся», и он послушно замирает. Ему хочется сказать: «Вообще-то у меня гиперактивность и «не вошкаться» — не для меня», но Стайлз вовремя вспоминает, что Дерек уже читал про это в отчётах.       Когда аукционный дом запросил копию медкарты, Стайлз обратился к Мелиссе, а Мелисса позвонила Дитону. Они говорили настолько долго, что Стайлз устал подслушивать и вернулся к себе, и когда Мелисса поднялась к нему, то сказала, что всё получилось.       Дитон согласился помочь, так что по документам Стайлз чист, и официальных проблем у него лишь две: нестабильный цикл и СДВГ. Обе должны быть Дереку известны. На обе Дерек вполне мог забить.       Поэтому Стайлз лежит тихо, а потом снова замечает небо. Кровать стоит так, что видно кусочек окна, и это немного, но всё же лучше, чем ничего. Вид чёрно-лиловой космической бездны действует успокаивающе, даже когда её край затягивает мутно-серыми тучами и на стекло падают первые капли мелкой мороси.       Стайлз наблюдает, как они медленно скатываются к перекладинам деревянных рам, и на этом моменте таки вырубается.

***

      Он просыпается раньше, чем привык. Не слишком критично, но затылок и шею выламывает тупой, тянущей болью. Стайлз знает — она станет сильнее к вечеру, если ему так и не удастся поспать, а ему не удастся — Финсток согласился отпустить его на три дня и оплатить Айзеку сверхурочные, но если он заикнётся ещё об одном отгуле, то может писать заявление об увольнении по собственному не выходя из дома.       Ванную Стайлз находит эмпирическим путём — просто дёргая ручки всех дверей, которые ему попадались. Часть была заперта, другая вела в пустующие комнаты, но где-то пятая попытка оказалась удачной.       «Бинго».       Он умывается и быстро принимает душ, стараясь не глазеть на своё отражение, но всё равно задевает его краем взгляда, когда выходит из стеклянной кабины. Выглядит Стайлз паршиво.       Он пытается улыбнуться, чтобы лицо перестало напоминать кучу унылого дерьма, но терпит сокрушительное поражение. Уголки губ дёргаются слишком неестественно, Стайлз буквально чувствует каждую натянутую в напряжении мышцу и перестаёт пытаться. До первой чашки крепкого сладкого кофе — гиблое дело.       Когда он возвращается в гостиную-спальню-прихожую, Дерек спит, зарывшись лицом в подушки. Стайлз нерешительно замирает у кровати, переступая с ноги на ногу. Разбудить? Не будить?       Ему было бы проще, оставь альфа — Дерек — хоть какие-то инструкции на этот счёт.       Он косится на часы: пять утра сорок шесть минут. Охренеть можно. Да Стайлз теперь грёбаный жаворонок.       Но организм его восторг явно не разделяет.       Стайлз подходит к окну, упираясь горячим лбом в прохладное стекло, и ждёт, пока подействует анестетик. Метка болит меньше, и припухлость вокруг шва спала вместе с краснотой, но Стайлз предпочитает не рисковать. У него и так достаточно проблем, и нагноение — это последнее, что ему нужно.       Он стоит не двигаясь, пока слабость в ногах не проходит, а затем отправляется на поиски кухни.

***

      Она обычная, стальная и какая-то совсем неживая. Рядом с конфорками нет ни одной капли жира, на панели кухонного гарнитура — ни единой царапины. Стайлзу кажется, от мебели всё ещё тонко тянет деревом, будто её привезли лишь пару дней назад. Он касается барной стойки, царапает мягкие сиденья высоких стульев, разглядывает листья искусственного плюща, опутавшего узкое, высокое окно.       О кухне нельзя сказать «безлюдная», но эта была именно такой. Без ощущения присутствия, без ощущения, что кто-то хоть раз здесь готовил. Она напоминает декорацию. Имитацию. Даже холодильник урчит слишком тихо.       Стайлз прикладывает ладонь к серебристой дверце и чувствует мягкую вибрацию, пробежавшуюся по пальцам.       Совершенство последнего слова техники.       Внутри Стайлз не находит ничего компрометирующего. Ни пива, ни вредной еды, ни прокисшего молока. Ничего из того, что ожидаешь увидеть в холодильнике альфы-одиночки. Стайлз машинально принюхивается — просто на всякий случай — но его обострённое обоняние не ощущает ничего протухшего. Полки пусты. Головка сыра, коробка яиц и горстка овощей не в счёт.       Стайлз говорит себе, что это нормально. Возможно, Дерек заказывает еду на дом. Возможно, он практикует голодание.       Стайлз открывает морозилку наобум и морщится. Он ощупывает взглядом гладкие упаковки из пластика, качает головой. Лёгкие. Печень. Сердце. Нежнейший говяжий фарш и телячья вырезка. Все полки забиты сырым мясом.       Его взгляд падает на один из ценников. Стайлз повторяет количество нулей, чтобы убедиться, что не перепутал, а потом забивает и тянется к брикету с беконом.       Навороченная техника снабжена на удивление лёгким и понятным интерфейсом. Стайлз ожидал, что придётся возиться дольше, особенно с кофеваркой.       — Ах ты милашка, — весело произносит он, пробегаясь пальцами по её хромированному боку. Кофеварка мигает сенсором в ответ. Что-то внутри неё размеренно жужжит и тихонько попискивает. Модель явно эксклюзивная, похожа на японку, но встроенный язык — английский. Стайлз таких даже в каталогах не видел — а они приходят на почту кофейни регулярно, и технологии там самые передовые.       Стайлз не любитель кофе и пьёт его в экстренных случаях — когда надо срочно, быстро, вотпрямщас проснуться. В остальное время он ловил кайф от запаха, но пить эту горькую жижу — увольте.       Лидия говорила: «Как ты можешь?», наблюдая за ним, кладущим в крохотную чашку пятую ложку сахара и заливающим всё это дело жирными сливками.       Стайлз улыбался, отвечая: «Вкусно».       На самом деле не особо-то и вкусно, но хотя бы терпимо.       Лидия фыркала и морщилась, словно вид его чашки причинял ей физическую боль, но ничего не говорила. Знала, что бесполезно.       Сейчас Стайлз тоже не особо хочет кофе, но понимает — надо. Если он не собирается распугивать посетителей своей затраханной и совершенно не выспавшейся рожей. Так что Стайлз выбирает ореховый капучино для себя и двойной американо — для Дерека.       Мелкие привычные действия привычно отвлекают. Будто в Стайлзе включается какая-то домашняя программа. Да, эта кухня и этот дом совсем не похожи на то, что Стайлз называет родным. Но сами действия — они такие же, и Стайлз вполне может представить себе сидящую за столом Мелиссу, пока жарит яичницу с беконом.       Он берёт с полки соль. Перец. Сушёный укроп. Он не задумывается о том, что стоило бы дождаться, пока Дерек проснётся, и спросить у него разрешения. Стайлз не задумывается о том, что теперь на каждое своё действие должен получать согласие. Возможно, ему нельзя покидать кровать без команды. Возможно, у Дерека есть ещё один свод правил, в котором Стайлз должен сидеть на цепи большую часть дня.       Но все эти мысли, безусловно логичные и правильные, минуют его мозг. Его нервная система не заточена под длительное ожидание. Не предусмотрена в ней и функция бездействия. Он почти забывает о том, где находится. А потом Дерек просыпается.       Стайлз чувствует его присутствие, как зверь — на каком-то инстинктивном уровне, и тут же оборачивается. Стоять к Дереку спиной нет никакого желания, даже если большую часть их совместного времени Стайлз проводит именно так.       Он успевает передёрнуть сковородку на остывшую конфорку и упирается поясницей в край духовки. Переключатели неприятно впиваются ему чуть выше копчика, но это даже бодрит. Стайлз натягивает на лицо дежурную улыбку.       Такой он встречает посетителей в особенно паршивые дни.       — Завтрак, — зачем-то говорит он вместо приветствия, комкая в руках полотенце. Взгляд Дерека заставляет его нервничать, запуская внутри Стайлза какой-то глючный механизм тревожности.       Лицо Дерека нечитаемо. Невозможно понять, что он сейчас чувствует, и для Стайлза, привыкшего считывать эмоции людей по их мимике, это равносильно какой-то извращённой пытке. Он не понимает, как себя вести. Вообще. Пошутить? Посмеяться? Говорить серьёзно? Встать, блядь, на колени?       Он не сводит с Дерека взгляда, когда говорит:       — Извини.       И:       — Я немного похозяйничал.       Дерек кивает. Лёгкое движение головы кивком можно назвать с большой натяжкой. Ещё немного, и Стайлз бы решил, что имеет дело с роботом, качественной имитацией человека. Обнажённого, взъерошенного, ещё теплого после сна.       — Подойди ко мне.       — Кофе остынет, — невпопад отвечает Стайлз. От взгляда Дерека ему так хреново, что позвонки деревенеют, но он продолжает, — а пить остывший кофе — это изврат. Утро должно начинаться с обожжённой слизистой.       Тогда Дерек протягивает ладонь. Он не произносит ни слова, просто стоит с протянутой к Стайлзу рукой, словно хозяин, подзывающий к себе провинившегося питомца.       «Ну же, малыш, иди сюда, ты же не хочешь, чтобы папочка злился? Не хочешь, чтобы папочка подвесил тебя на ошейнике?»       Стайлз понятия не имеет, способен ли Дерек на подобное, но проверять ему не хочется. Поэтому он делает так, как сказано.       Однажды Стайлзу было десять, и он вывел учительницу по обществознанию из себя. По-настоящему вывел. Про такие ситуации говорят: довёл до ручки. Её лицо стало белым, как надпись на меловой доске, с ярко-алыми пятнами на скулах. Она всё визжала и визжала, как сломанная сирена, а потом резко заткнулась и стиснула в руках указку. И сказала ему: «Подойди ко мне». Стайлз как сейчас помнит гробовую тишину класса, и как громко хрустело дерево указки, и как он подходил к ней, шаг за шагом, а внутри ворочалось что-то нехорошее, что-то вроде дурного предчувствия, которое стало сильнее, когда ему велели вытянуть руки перед собой.       Боль в памяти Стайлза не отпечаталась. Там осталось только чувство унижения и какой-то тупой беспомощности. Отец поднял огромную бучу, когда увидел на ладонях Стайлза следы, и было целое разбирательство, детали которого Стайлз уже не помнил. Но вот это полузабытое детское ощущение всколыхнулось в нём сейчас, потревоженное цепочкой ассоциаций.       Когда Стайлз встаёт напротив Дерека, упираясь взглядом в ямочку меж его ключиц, он ждёт чего-то подобного. Крика или удара, может, пощёчины. Но Дерек стягивает его футболку вбок так, что воротник съезжает Стайлзу на плечо, а затем накрывает ладонью зашитый укус. Кожу вокруг метки тут же начинает покалывать. Она занемела от обезболивающей мази, и по идее Стайлз ничего не должен чувствовать, но похоже, его нервным окончаниям насрать на то, что они что-то там кому-то должны.       Дерек говорит: «Мне жаль. Я не планировал кусать так сильно», и Стайлз вскидывает голову. Он говорит: «Окей. Если это извинения, то принято». Дерек не реагирует. Только гладит рану подушечками пальцев поверх марли.       Стайлз вглядывается в его лицо, пытаясь угадать по нему, как по карте, эмоции. Сожаление? Досада? Гнев?       — Её придётся обновить во время течки. Я буду аккуратнее.       Стайлз хочет сказать: «Ты кончал в меня дважды. Все уже знают, что ты меня трахаешь», но вместо этого снова произносит лишь равнодушное: «Рана должна затянуться к концу этой недели. На выходных снимут швы, так что всё в порядке. Только не грызи мне яремную вену в следующий раз. Люди от этого умирают».       Какое-то время они стоят так, не двигаясь, и рука Дерека ощущается слишком тяжёлой и слишком горячей, и он всё ещё голый. Это не вызывает у Стайлза приступ паники, скорее недоумение. Альфам свойственна склонность к эксгибиционизму, скорее даже — к демонстрации своего потенциала, но вряд ли это тот случай. Больше похоже на то, что Дерек забыл о присутствии в доме омеги, как забывают о купленном по пьяни дорогом, но ненужном пылесосе. Вот он просыпается, вот встаёт с кровати и идёт на кухню, чтобы выпить немного воды, а там — Стайлз.       — Мне нужно на работу, — отмирает он наконец. — Но перед этим я хотел бы поесть. Если ты не против. Хочешь — присоединяйся. Там на двоих хватит.       Возможно, к альфе следует обращаться на «вы», но если и так, то Дерек не тыкает его в ошибку. Он отпускает Стайлза, давая молчаливое разрешение, и подходит к столу, безошибочно выбирая ту чашку с кофе, которую Стайлз приготовил специально для него. Стайлз наблюдает за тем, как Дерек делает глоток, как, не морщась, подходит к раковине и выливает содержимое чашки прямо в слив. Он поворачивается к Стайлзу, чтобы произнести:       — Я не пью кофе с сахаром.       Стайлз смотрит на свой ореховый капучино. Ни следа сахарного песка на тонком слое пенки.       Он перепутал хреновы чашки.       — Окей, — повторяет Стайлз. — Я запомню.