Sugar-Free

— Где мы проведем медовый месяц? Стайлз спрашивает об этом за завтраком, не прекращая жевать. В последнее время есть ему хочется постоянно. — Палермо. — Дерек отвечает, не отрывая взгляд от ноутбука. — Какой отель? Дерек ругался с кем-то целый час. Кажется, на шведском. Стайлз не понял ни слова из того, что он говорил. — Палаццо Натоли. Пальцы Дерека порхают над клавиатурой, и каждое нажатие клавиши звучит как удар. Оттиск печати на приказе о чьей-то казни. — Вау, — говорит Стайлз, — это похоже на дворец. Он рассматривает фото дорогущих интерьеров, в которых ни хрена не понимает, и гуглит итальянскую еду. — Давай поедем туда на этих выходных? — Хорошо. — Пальцы Дерека замирают. — Прости, что? — Давай поедем туда, — Стайлз впивается зубами в сочное алое яблоко, — в субботу или воскресенье. Я хочу увидеть Норманнский дворец и катакомбы капуцинов. Ему требуется смена обстановки. Нужно не думать о больнице, о вечно молчащем телефоне и пустом ноутбуке. Нужно забыть о том, что у него амнезия, хотя бы на пару недель. — Я посмотрю, что можно сделать. Это означает «я попробую выкроить несколько дней в расписанном по секундам графике». Стайлза это полностью устраивает. Он почти забывает о своей просьбе, когда находит под подушкой билет хмурым дождливым утром. Дерек стоит на пороге, одетый в одно полотенце. На его плечах — еще не высохшие капли воды, и Стайлз чувствует запах кедра и леса даже на расстоянии в несколько метров. — Самолет через шесть часов, — говорит Дерек. Стайлз не сводит взгляда с вздымающего в такт дыханию живота и тонких, немного набухших вен, уходящих под край полотенца. Дерек добавляет: — Собирайся. О, ему не нужно повторять это дважды.

***

Палермо встречает их влажным воздухом и красотой. Водитель черного Бентли говорит: «Вы прекрасная пара». Швейцар, открывающий перед Стайлзом двери, повторяет его слова. Администратор отеля говорит: «Поздравляем!» В их номере — лепестки роз на кофейном ковре, шампанское, перетянутое белой лентой, и бокалы. Горничные подмигивают Стайлзу, будто знают что-то, чего не знает он. Официанты в ресторане. Бармены. — Они в курсе, что мы молодожены, — говорит ему Дерек. От пиццы веет домашним теплом, мягкий сыр тает на языке, салями истекает жирным соком. Над головой Стайлза небо и мириады звезд. — Здесь потрясающее вино, — отвечает он. — Я бы сфотографировал этот вкус и поставил его на полку в рамочке. Дерек задевает ладонью его рукав, не касаясь пальцев, но получается интимней, чем если бы он разложил Стайлза прямо на столе. Иногда Стайлз сомневается. Нет-нет, да червячок сомнения начинает шевелиться в груди. Что, если это ложь? Что, если Дерек врет? Что, если все не так, как кажется? Он мог не выйти из комы. Мог умирать в каком-нибудь старом подвале. Кто докажет, что это не так? Стайлз прикрывает глаза. Он чувствует тепло руки Дерека даже сквозь ткань и уютную прохладу пропущенного через кондиционер воздуха. — Каким был наш первый раз? Иногда ему кажется, что он собирает прошлую жизнь по осколкам. Даже не осколкам — песчинкам стекла. — Первый раз? — Первый секс. Мы же занимаемся сексом? Вопрос риторический, ответ и так очевиден. Тело Стайлза реагирует слишком однозначно, и у него скоро эрекция будет от одного только взгляда на Дерека. — Хотел бы я, чтобы он был другим. Стайлз хмыкает. — Трах по пьяни, что ли? Ты, я и кабинка туалета? Дерек не отвечает. Его взгляд становится странным. Нечитаемым и непонятным, словно банальным вопросом Стайлз причинил ему боль или что-то вроде. — Неужто ты так плох в постели? — Нет, Стайлз. Не плох. — Так докажи. Или запиши нас к сексологу. Импотенция — еще не приговор. Фраза звучит как рекламный лозунг. Провокация настолько дешевая, что даже не смешная, но Дерека кусает. На распахнутом небе расцветает полная луна.

***

Дерек снова не лжет. Стайлз задыхается под ним, извивается, и оргазмы его яркие, как хреновы вспышки на хреновом солнце. Когда Дерек глотает глубже. Когда Стайлз чувствует его туго сжатое горло. Когда Дерек заправляет в него член до упора и трахает так, что колени слабеют и пальцы поджимаются. Они не ходят в катакомбы капуцинов. Они не посещают театры. Стайлз ни разу не видел пляж. Потому что все время они тратят на дикий животный секс. Он чувствует себя просветленным. Познавшим дзен марафона бесконечного траха. Таким он возвращается. С бездонным озером спокойствия внутри и полным отсутствием кошмаров во снах. Он верит — все будет хорошо.

***

— Ты можешь поехать в Швецию с нами. То, насколько легко ему даются эти слова, удивляет самого Дерека. Питер отрывает взгляд от бумаг, щурит глаза и медлит, будто всерьез раздумывая над ответом. — Спасибо за предложение, племянничек, но нет. Последнее, что мне нужно в этой жизни, — два самозабвенно трахающихся под ухом голубка. В старости крайне важен крепкий сон, а слух у меня нежный, сам понимаешь… — Тебе всего тридцать семь. Питер закатывает глаза. — Образно, Дерек. Нужно ли мне дать определение этому слову? — Не утруждайся. Не сказать, что Дерек удивлен, вовсе нет. Он был готов к такому ответу, ждал его, но не спросить не мог. Дерек никогда не предлагал Питеру по-настоящему присоединиться к своей стае. Знал — тот не примет в нем вожака, не склонит голову и не станет подчиняться приказам. Питер — одиночка, себе на уме. Но благодаря ему Стайлз… — К тому же, — Питер хищно скалит клыки, — я думаю, мне стоит задуматься о наследии. — Я ослышался? — Не думаю. В этом мире все имеет свойство приедаться. В особенности холостяцкая жизнь. Дереку кажется, он понимает. Дереку кажется, он чует карамель — ту, которой пахла рыжая бета Стайлза, его королева школы, — от воротника рубашки Питера. Дерек не задает вопросы, хотя, похоже, Питер их ждет. Дерек знает лучше других, на некоторые вопросы ответы лучше не знать. На самом деле куда чаще, чем люди могут себе представить. — Ты хорошо справился. Даже у Талии с первого раза не вышло. Возможно, выбор тебя как альфы — затея не такая уж и хреновая. Он говорит задумчиво, слегка пожевывая губы — привычка, оставшаяся у него от смертельно-далекой юности. — Разбираясь со своими врагами или щенками, она отнимала одно-два воспоминания за раз. Ты же отнял у Стайлза целую жизнь. Каково, а? Дерек не отвечает. В ответах Питеру смысла немного, да и тот едва ли станет всерьез слушать. — Не боишься поддаться чувствам и вернуть их ему? Питер смотрит на него, как кот на сметану. На секунду Дерек улавливает тонкую нотку любопытства, но лишь на секунду — раз, и пропало. — Пока я жив — нет. — А если умрешь? — Заберешь мои когти и спрячешь их там, где никто не найдет. Особенно Стайлз. — Ты так мне доверяешь, Дерек. Я готов расплакаться прямо сейчас. Дерек закатывает глаза. Складывает руки на столе. Постукивает когтями о край. — Что сказал Дюкалион? — Что его помощь в сокрытии двенадцати мертвых тел — сущий пустяк. Но он хочет ответную услугу. — Земли стаи? Дерек хмурится. — Кое-что, принадлежащее стае, да, но не земли, — Питер улыбается. — Он просит одолжить у тебя Стайлза на случай важных переговоров. Когда тот раскроет свою силу и вступит в должность твоего эмиссара, конечно. Дерек скалит клыки, и Питер добавляет: — За его безопасность он ответит лично, так что можешь не трястись и не махать передо мной когтями — никто твоего омегу не тронет. Я прослежу. Ухмылка Питера настолько многообещающа, что Дереку хочется фыркнуть. Порой в шибанутости дяди есть свои плюсы.

***

Он везет Стайлза домой, как только представляется возможность. Стайлз переносит десятичасовой перелет с завидной стойкостью. Он говорит, и говорит, и говорит — обо всем и ни о чем. Для Дерека его голос — музыка. Для Дерека каждое слово — чистейшая в своем звучании нота. Дерек не чувствует в его запахе боли. Сожаления. Вины. Дерек может дышать рядом с ним полной грудью, дышать им — Стайлзом — и не бояться вновь ощутить то, что ударило его под дых в грязном порту. Решимость умереть. Абсолютное смирение. Вера в собственную никчемность. Дерек крепко сжимает чуть дрожащую ладонь, лежащую на подлокотнике, перебирает тонкие нервные пальцы и ощущает такое беспробудное счастье, что от этого становится немного страшно. Стайлз говорит ему о том, что в самолетах ни в коем случае нельзя курить, потому что обшивка выгорает целиком за каких-то пять минут. Дерек улыбается. Дерек — на седьмом небе.

***

Во второй раз рассказать Стайлзу о Стае получается проще простого. Дерек чувствует спокойствие. В нем — бесконечный океан недвижимой воды. Дерек приводит Стайлза домой. Он знает — Стайлзу понравится. Стайлз пахнет любопытством. Пахнет робкой надеждой. По дороге сюда он не смолкал ни на минуту. Дерек говорит: — Мы дома. Стайлз поворачивает голову, вздергивает бровь. К любопытству примешивается нетерпение. Легкий намек на радость — Дерек вдыхает его как кокаин. Он мог бы разбить аромат Стайлза на ноты. Запереть каждый в стеклянный флакон и хранить в огнеупорном сейфе — вот настолько он ими дорожит. Он прикрывает глаза, вбирая в себя одуряюще-сладкий запах своей пары, вяжущей на языке жимолости и сочной брусники. Дерек чувствует стаю — там, у кромки непролазного леса, среди ароматной травы и бледности полевых цветов. Они чувствуют его тоже — он слышит заполошный вой. Их бег быстрый, но слишком громкий, и Дерек думает: здесь есть над чем поработать. Дерек думает: марш-бросок на сотню километров им определенно поможет. Амаль встречает их первым. Серебристо-серая тень одним махом перепрыгивает забор, едва не опрокидывая Стайлза на землю. Едва не — потому что Дерек подхватывает. Как и всегда. Он вздергивает бровь, и Амаль виновато скулит, поджимая хвост между ног, а Стайлз выдает: — Охренеть, это что, волк?! Дерек говорит: — Догадайся сам. Стайлз умный, Стайлз по-настоящему смышленый, Стайлз легко сложит два плюс два. Дерек смотрит, как бледные тонкие пальцы — подушечки пахнут дикой ежевикой — ложатся на длинную шерсть, как зарываются в нее, ероша густой загривок. Стайлз улыбается. Не усмехается, не ухмыляется, не делает вид. Его улыбка острая, слегка кривая, но такая яркая и настоящая, что хочется слизать ее прямо сейчас. Стая совсем близко, и Дереку приходится стянуть горло своего волка волевой цепью, подавить отчаянное желание доказать и показать всем, кому Стайлз принадлежит сейчас, здесь и навсегда. Он делает глубокий вдох снова. Его запаха на Стайлзе будет достаточно. Пока. Остальное подождет. Стайлз хмыкает, тихо, едва различимо: — Ты не говорил, что занимаешься разведением волков. Голос Стайлза — самый прекрасный в целом мире. От его звука Дерека плавит. — Это не совсем волки. — Окей, ты не говорил, что занимаешься выведением волков-мутантов, размером с телят. В его словах совсем нет страха. Только чистое, неприкрытое любопытство. Беты Дерека обступают их, и Амаль ревниво взрыкивает, когда Ингвар — почти щенок — пытается ткнуться носом Стайлзу в ладонь. Сигурд приходит последним. Он единственный в человеческой форме, в одних джинсах, надетых на голое тело, и босиком. Дерек трет переносицу. Ему следует подумать о том, как вбить им в головы правило о необходимости наличия полного комплекта одежды. — Мистер Хейл! Простите, мы ждали вас только к вечеру и не успели всё подготовить!.. Он говорит на шведском, и Стайлз, знающий лишь несколько слов, выученных по дороге сюда, склоняет голову, оглядывая Сигурда с неприкрытым интересом. Сигурд отвечает ему тем же. Он касается шеи, убирая влажные от пота каштановые кудри — жест почтения для Дерека, достаточно деликатный, чтобы не вызвать лишние вопросы раньше времени, — и протягивает Стайлзу ладонь, переходя на английский. — Привет, меня зовут Сигурд! Рад знакомству. Это действительно легко. Безоговорочное принятие стаи было предсказуемо, и весь напряженный клубок, угнездившийся в глубине живота, наконец развязался. Часть стаи. Часть семьи. Крепкий кусок будущего и мягкий ломоть настоящего. Дерек так доволен. Стайлз готов рассыпаться на миллион, миллиард различных вопросительных и восклицательных знаков, но появляется Бабуллита. Она спускается к ним, чтобы потрепать Дерека по щекам, а затем проделать то же самое со Стайлзом. Беты не смущают ее. Орава волков, размером с небольших быков, ни капли не беспокоит. Она улыбается, щуря морщинистые глаза, и гладит Стайлза по голове мозолистыми ладонями, пахнущими молоком и перцем. — Ну наконец-то! — восклицает она. — Старуха Паула думала, что помрет раньше, чем ее непутевый внук обзаведется наконец своим супругом! Идем, мой мальчик, ты, должно быть, зверски голодный. — Нет, но… — Все так говорят, пока не попробуют моей стряпни. Ты еще узнаешь, что паэлья Бабуллиты лучше всех! Она берет его под локоть и ведет его в дом. Их дом. Дерек не чувствует ничего, кроме счастья.

***

На пороге полнолуния Дерек сообщает, что Стайлз должен кое-что узнать. Об эмиссарах. Стайлз знакомится с Дитоном. О том, почему их дом так далек от города, и почему вокруг непролазный лес. Стайлз встречает волка Дерека. Стайлз гладит его по спине и целует лобастую голову, а Дерек прижимает к ней уши и, как последний щенок, виляет хвостом. Стайлз узнает всю правду о стае. Стайлз узнает, что Сигурд — первый бета Дерека, что его семью убили охотники и он почти одичал за то время, что был один. Стайлз узнает, что вся стая Дерека — вот такая. Брошенная. Семья из тех, кто был лишен семьи. Еще Стайлз узнает, что кроме него Бабуллита здесь — единственный человек, что Дерек привел ее из Мексики, в которой жил в раннем детстве. Стайлз узнает многое о других. И — совсем немного — о себе. Стайлз выясняет, что вервольфы отличаются от людей не только умением перекидываться в волка, ускоренной регенерацией и когтями с зубами. Стайлз выясняет, что волки, в отличие от людей, не рождаются с предопределенной парой, но ищут ее всю жизнь. И потому он — Дерека. Навсегда. На целую жизнь, а может и того дольше. Стайлз забивает невидимые шрамы рунами. Стайлз учится успокаивать взбесившегося волка движением рук. И слышать зов альфы на расстоянии в милю. Они охотятся вместе. Дерек притаскивая к ногам Стайлза медведя, а после лижет его руки окровавленной пастью. Стайлз записывается на ветеринарные курсы. И на курсы оказания первой помощи тоже. Стайлз изучает шведский язык онлайн и говорит на нем бегло уже спустя месяц. Стайлз становится учеником Дитона. Ради этого Дитон почти на полгода оставляет свою клинику. Дерек знает, что его заместитель — женщина по фамилии МакКолл — со всем справится. Дерек думает, это — наилучший исход. Стайлз учится защищать свое. Даже если для этого приходится убивать.

***

Стайлз наконец-то дышит полной грудью. Стайлзу кажется, что время, проведенное в Штатах, было дурным сном, комой, легким параличом. Но теперь — наконец-то — он в полном порядке. И теперь — наконец-то — свободен. Ему больше не снится черная муть болота. Кровавые пузыри. Боль и чьи-то кости. В его снах только волки. Лес. И ветви бескрайнего древа. На годовщину свадьбы Дерек покупает ему ошейник. На золотом язычке выбито «Дерек Хейл». Теперь, если Стайлз погибнет, сгорит, если его придется опознавать, копы будут знать, кому звонить. Стайлз покупает Дереку браслет. На браслете написано «Собственность Стайлза Стилински». Дерек носит его поверх метки, не пряча под рукавом. Это — их маленький вызов миру. Секс на публике без пенетрации, стоны без голоса. «Дерек Хейл» и «Собственность Стайлза Стилински». Скажите, что может быть органичнее?

Эпилог

Так брось же меня на съеденье волкам — И завтра вернусь вожаком целой стаи. Давай, вперед, избей меня в кровь, Раны лишь закалят, Шрамы возведут трон.

Закат наливается насыщенным красным. Он темнеет, почти чернеет, наливается виноградным синим там, вдалеке, у самой кромки моря. Будет гроза. Дерек чует ее в легких парах озона, в чуть прохладном песке и пенной воде. Дерек выходит из дома и сразу, от порога — к пирсу. К Стайлзу. Здесь лишь они вдвоем. Здесь так тихо, что дыхание Стайлза сливается с шумом прибрежных волн. Дерек подходит к нему со спины, очень тихо. Стайлз сидит на просоленных досках и болтает босыми ногами в воде. После долгого отдыха его кожа стала почти золотистой. Она пахнет солью, песком и солнцем. Запах особенно сильный здесь, на излучине плеча, у горла, нахально виднеющегося из-за распахнутого ворота гавайки. Дерек замирает. Наслаждается видом. Наслаждается этим закатом, этим росчерком бледного перламутра вдоль линий запястий и тонких ключиц. — Иди сюда, Волче. Стайлз подзывает его, как пса, и Дерек, как пес, садится рядом, утыкается носом в солёную кожу, слегка покусывая метку сквозь ткань рубашки. Совсем скоро у Стайлза снова начнется течка, и инстинкт требует увести его в дом, прочь от дождя и грозы. Волк требует спрятать свою пару в безопасное место, а затем взять ее, повязать снова, и снова, и снова, пока это великолепное горло не охрипнет от стонов, а тело не размякнет от удовольствия. Стайлз толкает его локтем в бок. — Прекрати об этом думать. — О чем? — Сам знаешь о чем. Я, между прочим, тоже все чую. Дерек улыбается. Тогда Стайлз добавляет: — И стояк твой тоже чувствую. — Можешь что-нибудь с ним сделать, если не нравится. Стайлз распахивает глаза — свет бликует на слегка выцветших ресницах — и возмущенно хмурится. Толкает снова. Это слегка щекотно. Дерек целует его за ухом. Целует его плечо. Шею, загривок. — Поколдуй, Стайлз, — шепчет он, вылизывая острые позвонки. — Поколдуй для меня. На загорелой коже рассыпается румянец. Стайлз сглатывает. Его потяжелевшее дыхание — это музыка. Он едва шевелит кончиками пальцев, и по воде расходится золотистая рябь. И там, на глубине — сотня маленьких золотистых рыб. Целая стайка, носится туда-сюда, завихряясь среди воды и вспененных брызг. У Дерека перехватывает дыхание. Это чудо. Настоящее волшебство. Его волшебство. Тучи вдалеке наливаются сизым свинцом, но, когда дождь обрушится на пирс, они будут дома. В тепле. В безопасности. — Ты счастлив? Это вошло у Дерека в привычку. Спрашивать об этом каждый божий день. Возможно, глупо, возможно, наивно, но Дерек вкладывает в эти слова больше, чем банальный вопрос. Стайлз поворачивается к нему, обхватывает руками. Горячий выдох ласкает губы Дерека, золотые рыбки рассыпаются в волнах мелкими искрами. — Попробуй угадать, Волче. Я дам тебе пару попыток. Шепот на грани слышимости, будто бы прямо внутри сердца. Дерек не отвечает, Дерек целует, жадно, жарко, глубоко. Впивается ртом в такой же жадный, податливый рот, сминает губы, сплетается языком. Он подхватывает Стайлза на руки, потому что терпеть нет больше сил, и несет в дом, прочь от ветра, дождя, грозы и невзгод. Жизнь в стае — это прогулка на острие ножа — не угадать, в какой момент сорвешься. Но овцы будут целы, и звери — сыты, пока каждый получает то, чего хочет. А призраки прошлого просто должны сгорать.

—The End—