Sugar-Free

Он на взводе, когда они возвращаются домой. Возбуждение больное, ненормальное, и Стайлзу требуются время и ломанувшийся в ванную Дерек, чтобы понять, что возбужден не только он. Стайлз идет в их спальню, складывает одежду на их кресло, ложится на их кровать и чуть раздвигает ноги. Обнажить тело — неплохой способ раскрыть душу. Мысль о том, что момент не подходящий, не приходит ему в голову, пока Дерек не возвращается. У него взгляд больной собаки, но он все еще хочет. — Оденься, — говорит он и отворачивается. Стайлз садится, затем встает, делает шаг вперед, но Дерек отступает, не сводя взгляд с невидимой точки на белом ковре. — Оденься, Стайлз. — Все в порядке, я тоже хочу. — Я не хочу. Дерек выглядит так, словно ему загоняют иглы под ногти. Словно сам Стайлз их и загоняет. Он подходит впритык, кладет руки Дереку на плечи, смотрит в его глаза. — Тогда у нас дилемма. Как будем решать? Дерек сжимает его запястья, заставляя убрать ладони. — Оденься и иди к себе. Дерек уже кончил как минимум раз, но у него все равно стоит. — Ладно, — говорит Стайлз. — Ладно. Я сделаю, как ты хочешь. Никаких больше домогательств, никакого насилия. Только отпусти мои руки. Отпусти его руки, Дерек, это ведь просто. Ты же не висишь на краю обрыва. Ты же не умираешь. — Тебе не нравится трахать меня? Дерек молчит. — Мне не нравится трахаться с тобой? У каждого следствия есть причина. Это — неоспоримый факт. Поэтому, как только Дерек разжимает пальцы, Стайлз подбирает одежду и уходит в гостевую спальню. Свежие простыни пахнут детской присыпкой и можжевельником. Стайлз включает ночник и дверь оставляет открытой — так ему спокойнее. Он засыпает быстро, но снится ему чернь. Черное болото, черный дом, черный лес и черный туман. Что-то черное покрывает собой его руки и ступни, пачкает бедра, живот, ползет вверх, проникая внутрь. Собственный крик — паршивый будильник. И когда Стайлз открывает глаза, ему кажется, что крик отражается от стен бесконечным эхом. Повтор за повтором, волна за волной. Это всего лишь кошмар. Безопасная иллюзия реальности. Стайлз все равно осматривает руки, ноги, сбрасывает на пол одеяло. Простыни под ним мокрые от пота: Стайлз хватает бумажные полотенца и стирает его со лба, груди и внутренней поверхности бедер. Липкий, холодный, пахнущий страхом, он вызывает отвращение. Никому не нравится ощущение когтистой лапы, держащей тебя за яйца. Ни одной живой душе, рожденной где бы то ни было. Стайлз поднимается с кровати, поворачивается к двери и встречается взглядом с Дереком. Разделенный темнотой коридора на свет и тень, он кажется частью сна. Стайлз щиплет себя за запястье, чтобы убедиться, что не спит. Боль вполне реальна. — Извини, — говорит он, — за крик. Сам от себя не ожидал. И Дерек говорит: — Я не спал. Дерек выглядит как восставший из ада труп — мертвый и в край заебавшийся. Таким людям хочется предложить помощь, даже если они о ней не просят. Рядом с такими останавливаешься на полпути, даже если куда-то очень спешишь, чтобы сказать что-то вроде: «Сэр, вам помочь?» или «Сэр, вы умираете? Хотите, я позвоню девять один один?» Ты хочешь участвовать в его судьбе, даже если она тебя не касается, потому что знаешь — если пройдешь мимо, то спустя десятки лет, лежа в доме престарелых и умирая, будешь вспоминать этот гребаный день, гребаную остановку, парк или парковку и человека с глазами мертвеца. И совесть прикончит тебя быстрее, чем инфаркт, инсульт или деменция. Стайлз хочет сказать: «Я здесь, чтобы помочь тебе», но Дерек уходит прежде, чем он успевает произнести первый звук. Стайлз чувствует себя так, словно просрал очень важный шанс. Выкинул счастливый лотерейный билет в мусорный бак, пропустил акцию «все по центу!». Начать сеанс самоанализа он не успевает, потому что Дерек возвращается, неся свежие простыни и пододеяльник. Наволочка, Стайлз уверен, там тоже есть. — Иди в душ. Я перестелю постель. Стайлз хотел бы сказать, что может сделать это и сам, но вместо этого делает как велено. Дистанционная забота, — повторяет он про себя. Это когда ты заботишься о человеке, не касаясь его. Как бы немного тайком, соблюдая дистанцию, потому что щадишь его чувства. Или пытаешься. Стайлз пытается встать на место Дерека, слушая шум воды и натирая кожу мочалкой и гелем с запахом морского бриза. Он ложится в чистую свежую кровать, подбирает под себя края покрывала и сворачивается в клубок. Дерек сидит на краю, упираясь ладонями в матрас. Стайлз разглядывает его пальцы, фаланги и овальные бледно-розовые ногти. — Расскажи мне что-нибудь, — просит он, закрывая глаза. — Что угодно. Дерек кладет ладонь ему на затылок, как отец — ребенку, боящемуся бугимена. Он гладит его влажные волосы, перебирает пряди кончиками пальцев, отчего вдоль позвоночника бегут приятные волны тока и кожа покрывается мурашками. Расскажи что-нибудь, Дерек. Стайлз готов послушать про финансовые отчеты, про курс доллара к евро или про статистику налоговых нарушений. Ему нужен сон, потому что сон — это маленькая смерть. Забавно, что французы так называют оргазм. Стайлз хочет немного умереть в его голосе, раствориться в словах. Он не открывает глаз, когда чувствует спиной тепло Дерека и животом — продавленный их весом матрас. Дерек рассказывает ему сказку о мальчике и волке, и Стайлз засыпает, когда волк приходит к мальчику в третий — последний — раз. Мальчик надевает на себя ремни из звериной кожи. Мальчик надевает на себя символ любви и бесконечного подчинения. И нет оружия, способного защитить его, и нет человека, способного спасти. Ему снится женщина с рыжими — как медь — волосами. Он не видит ее лица, но знает, что она плачет. — Так будет лучше, — говорит она. Ее голос заглушают прижатые к лицу ладони, но Стайлз слышит каждое слово. — Так будет лучше для всех.