Наказание

      За Дереком я могу наблюдать всю отмеренную мне вечность. Вот только у клирика Болдуина столько времени нет. Наш общий Отец скуп к веку излюбленных детей своих и строг к церковнослужителям. Тут меня всегда пробирает саркастический смех… Чем выше священный сан, тем страшнее и глубже грехи. Я иногда путаюсь в порядке старшинства «святых отцов», но не в их предпочтениях. Бог с ними… в прямом и переносном смысле, а я волен святотатствовать сколько бесовской душе угодно, пока не нарвусь на опытного экзорциста. Так радуюсь, что официально этот сан упразднён, так радуюсь. Жаль, не с кем распить бутылочку полувекового коньяка и совратить пару невинных душ.       О, мой Дерек! Аж зубами скриплю, как бы я хотел смотреть в твои безмятежно-серые глаза в минуты сладкого грехопадения. Я смотрю за тобой всегда: когда ты спишь, моешься, молишься, бреешься, совершаешь богослужение… когда придумываешь себе невероятные грехослабости. Мол, прости меня, о Боже, что я непростительно долго предавался созерцанию голубого неба или милой пастушки, гонявшей разбежавшихся овечек, или слишком долго сжимал член при мочеиспускании. Хах, так долго, что даже стало приятно! Клирик Болдуин, как же пафосно звучит ваше имя, как вы достойно его носите! Когда вы спите, я нарочно посылаю вам «мокрые сны» — дерзкие нимфетки приходят в ваш приход из ночи. Обиженные детки с разбитыми коленками и разорванными школьными формами, они доверчиво рассказывают вам о том, что с ними сделали, потом льнут к вашей груди. В каком непритворном ужасе вы просыпаетесь, Дерек! Сердце пробивает рёбра, на коже выступает сладкий холодный пот, который я мысленно слизываю языком. Почти всегда у вас каменный стояк… Я жду, когда вы со стоном обхватите член рукой. Для облегчения хватит нескольких резких движений, и я даже пошире открою рот, чтобы проглотить ваш… твой… грех до капли, а потом принести вкус «сырых болот» тебе же в поцелуе. Когда-нибудь сдайся мне, Дерек! Ведь упрямый гурман внутри меня умеет ждать.       Любуюсь тобой. Лепкой сильного гибкого тела, которое ты до сих пор истязаешь спортом и постной пищей. Остротой ума. Силой духа. Часть красоты скрывает безвкусно безликая тёмная ряса, а умом блистать не перед кем. Твой епископ Доббсон чванлив и грешен, как поломойка, которую граф трахает на шёлковых простынях. Он хвалится особым расположением кардинала, а последний просто отправил епископа с глаз долой, обозвав ссылку великой миссией. Вот и сидит паук в не самой худшей провинции, жиреет и командует тобой, как личным аколитом. Твоего смирения и послушания хватает на то, чтобы не видеть этих заплывших ложью глаз.       Хрен с Доббсоном! Я умираю от скуки, наблюдая, как ты безупречно всё делаешь. Я влезаю практически всегда. Ты режешься во время бритья, недоумевая, как же так? Ты роняешь вилку, когда от тебя этого ждут меньше всего… Но ты ни разу не забыл ни слова из чёртовой молитвы!       Сижу на окне, щиплю белый мускатный виноград от грозди… смотрю, как ты отжимаешься от пола в этих благопристойных уродских трусах. Единственное достоинство этого белья — натуральная ткань и свобода члена. Под тонкой кожей перекатываются мускулы, а я считаю негромко твои подходы, заедая сладким своё неудовлетворение. А мне, искушённому и в хвост и в гриву — на минутку, — на тысячу лет больше, чем тебе. Сто раз отжались. Теперь качаем пресс… Ох, этот пресс мне не даёт спокойно гонять низших бесов. Срамная дорожка тёмных волосков убегает под резинку идиотских трусов, а я так хочу каплей пота сбежать по ней в пах и провести языком до основания пока ещё спокойного члена. Может тогда ты подашь голос, клирик Де-е-ер-р-ре-е-ек? Твой спокойный ствол тоже не даёт мне покоя. Как заинтересовать этого нестойкого солдата? Мои демонические процессоры перегрелись. Интернет в Преисподней довольно медленный, это у Господа нет проблем подсмотреть то или иное решение проблемы.       Та-а-ак, святотатствуем дальше. Ты замер на шестидесятом качании, вдохнул воздух, и тебе почудился запах винограда. Не будь у меня строгих ограничений, давно бы запихнул в твой рот пару ягод… К сожалению, совращение тоже имеет регламент.       Сегодня пятница, и все обычно бросают поводья, расслабляясь перед выходными, но священнослужитель — это не работа, а призвание. Тебе надо будет съездить в дом престарелых, выслушать полоумную мисс Вилбекс, на которую снизошла очередная благая весть и отпустить грехи старику Гремму, ежедневно умирающему вот уже второй год. По мне, дак старпёры просто пользуются простой возможностью заманить тебя в свою ветхую богадельню и потом смотреть в твой рот, полный белых здоровых зубов, улыбаясь своими шамкающими заслонками. Щадит же их инфаркт и Паркинсон — видимо, перенаселение в райских кущах ещё актуально. Я не злой! Не приписывайте мне ваших человеческих недостатков — тяжесть моих вам и в сотню плечей не поднять. Как вы отреагируете, клирик Дерек, если дедушка Гремм вдруг погладит вас по колену и предложит переписать на вас наследство? Своих детей этот желчный змей оттолкнул до самого Северного полюса, им даже стариковских денег не захотелось. Запихнули Гремма в дом престарелых и забыли. Но не всё так плохо: мой Дерек им звонил, просил приехать и примириться с отцом. Отказ, видимо, имел слишком резкую форму, коль не было второй попытки. А ведь клирик такой добрый.       После тренировки я волокусь за Дереком в душевую, там он примет мои жадные лапы за объятия воды. Я оставлю ему на спине в отместку за свой голод длинную царапину, она будет саднить, а мой святоша — думать, что задел ветку в малиннике. В малиннике я его трогал совсем за другие места. Да-да, те самые листики и колючки.       Потом, после дома престарелых, на стареньком драндулете, который уже давно запретили для эксплуатации, ты поедешь на реку. Слишком жарко. Ты вспотеешь, и тебе захочется сбросить ощущение нечистоты. Дерек, я подготовил тебе наказание.

***

      Твои духовные практики меня бесят. Обет безбрачия тебе ни к лицу, ни к члену. Организм всё решает ночными поллюциями, а ты потом часами стоишь на горохе за гибель невостребованных сперматозоидов. Тут уж впору не хрустеть зубами, а клыками лязгать: не хочется, чтобы ослабли твои половые рефлексы. Не хочу тебя видеть импотентом после сорока с редеющими волосами, кормящим птиц на скамеечке вместе с бессмертным стариком Греммом. Меня от тени мыслей об этом передёргивает. Из-за тебя, Дерек, я на Земле в самоволке. На тебя не выписывали наряд, и, объясняя корявым языком, ты — моя блажь. Астарот три шкуры с меня спустит, если узнает, поэтому работаю без огня и дыма и надеюсь, что моим оправданием станет твоя чистейшая загубленная душа.       Сейчас я переключусь на более приятные мысли…       — Бен, скорее, Бенджи! Гремучие змеи быстрее ебутся, чем ты снимаешь джинсы!       — Они, сука, узкие… а я вспотел, — загорелый парень плясал на берегу на одной ноге, с досадой глядя на свою точную, только небритую копию, уже влетающую в воду.       Льюис, родившись первым, всё делал быстрее, даже кончал всегда раньше. Зато у Бенджамина больше. И он первым отымел черлидершу Энни, строившую из себя последнюю двадцатилетнюю девственницу Америки.       Лью нырнул, сверкнув золотистой задницей. У Бена яйца заломило. Папочка запретил им пока спать вместе из-за излишнего любопытства слуг. Самому Карлу Виера аморалки близнецов были бесплатным шоу на ночь, для этого старый развратник приютских кукушат и усыновил. Сейчас затраханные задохлики превратились в сильных сытых зверей. Которым, если бы не Виера, ставили бы прогулы места не столь отдалённые.       — Иду к тебе, блядина! — руки Бена сомкнулись кольцом на торсе брата, рот жадно всосался в ядовитую усмешку напротив.       В воде тела становились невесомыми и неуловимыми. Близнецы гонялись друг за другом, обтираясь и постанывая. Выброшенные из гнезда, они вернули сами себе любовь сторицей, бесстыдно и неумело, сначала объятиями и ласками, а потом сексом. Всё это началось ещё в приюте. Их нарекли извращенцами, но издеваться над двумя зверятами в открытую было чревато. Я прямо изрыдался, жалея «бедных сироток». Какого-нибудь ханжествующего святошу судьба близнецов могла бы возмутить до глубины души, и он возглавил бы крестовый поход против гнёзд зла и порока, но далеко не все приютские дети с тяжёлой судьбой вырастают моральными уродами. Бен и Лью обманутыми не выглядели, их устраивало всё выбранное. Братья добровольно шли по особому пути. Того, кто их искусил с самого начала, я не нашёл — тьма поглотила. Взращивать грешников с рождения — большая ответственность, и бросать ни с того ни с сего недообращённых нельзя — это опасная сила. Я люблю поиграть в мусорных кучах души, как в песочнице, чтобы найти отблески новых грехов. Но опускать лапу в эту выгребную яму мне не захотелось — отдал низшим подчинённым, чтобы выели подчистую.       А потом приехал за «свежим мяском» мистер Виера. Черноглазые большеротые подростки, державшиеся особняком, сразу привлекли его внимание, сразу пошли под хозяйскую руку и сразу всё поняли. Очень скоро они диктовали дядюшке, какого цвета будут обои в их комнате и какие именно суммы считать карманными деньгами. Виера был не против: в близнецах он черпал полное удовлетворение для своей чёрной, как уголь, души. Парни выросли дьявольски привлекательными. Природная хитрость помогала им избегать громких скандалов, они умели заговорить и могли запугать, если попадались несговорчивые жертвы. Бисексуальность делала их связи разнополыми. Но партнёры тут же сталкивались с неизбежностью — в постели их ждал второй ненасытный близнец. Убежать возможности не было: в ход шли недолгие уговоры и грубая сила. Горькие слёзы потом искренне раздражали, а постоянством братья не отличались, любовников меняли, как презервативы, каждый раз натягивали новых. В затишьях, когда папочка изрыгал проклятия, оплачивая очередной абортоскандал, близнецы заказывали шлюх. Когда лимит на платную любовь заканчивался, Бен и Лью растворялись друг в друге.       Я потерял ублюдков из поля зрения, но Его любимый мирок оказался слишком мал. Братья выскочили снова, как черти из табакерки. Они чуть не завалили сессию, и папочка Виера заблокировал все кредитки, а их сослал в чёртов загородный дом подтягивать «хвосты» по учёбе. Могли накрыться медным тазом обещанные роскошные каникулы, поэтому близнецы повиновались. Всё бы ничего, но внезапно в поле их зрения попал Дерек Болдуин, клирик местного прихода. Празднуя начало заключения и употребив слишком много марихуаны, чертовы гадёныши запали на священника слишком сильно. Он мгновенно стал навязчивой целью их домогательств. Братья находили сотни причин столкнуться с Дереком в различных местах, а дальше вступали в бой недвусмысленные и пошлые шуточки. Возможно, в клирике близнецы видели всё, что бесследно потеряли, а то и вовсе не имели шанса обладать. Возможно, это была дичайшая блажь — и, чёрт возьми, я их понимал, как никто. Дерека с его усердным боголюбием невероятно хотелось измарать. Но вынимать кусок из моего рта можно лишь с моего разрешения. В гляделки я уже наигрался, и мне уже нужны более жёсткие телодвижения. В любом случае, я буду первым, кто коснётся души неотразимого клирика Болдуина. А эти две лопатки для нечистот можно потом сломать и выбросить.       Близнецов оторвало друг от друга только появление чихающего перегревшегося драндулета Дерека и он сам, выпрыгивающий из машины. Я хищно облизнулся: все герои были на сцене.       Дерек вытер пот со лба — идеальное чело прорезала досадливая морщинка. Поломка авто в планы на день не входила. А ремонт, не выходя из рясы — дело, прямо скажем, непростое при обрушившейся жаре даже с божьей помощью. Открыв капот драндулета, Дерек нахмурился.       — А вы прочитайте молитву, отец Болдуин! — раздался ржач с реки, и два голых беса вылезли на берег. — Или столкните эту гробину с моста, что намного гуманнее.       — К сожалению машина на балансе прихода, — спокойно произнёс Дерек, снимая рясу и аккуратно укладывая на заднем сидении. — Кстати, вам не мешало бы одеться, молодые люди.       Глаза Льюиса сузились.       — А что такого нового вы увидели, святой отец? Совершенно естественно быть голыми на реке.       — Здесь не нудистские пляжи, Льюис. Значит, стоило захватить с собой плавки. — Дерек не уставал меня восхищать — вера создала вокруг него крепкий щит. Но грош цена той вере, если человек не следует ей денно и нощно.       — Жарко, отец Болдуин! — капризно протянул Бен, подходя слева, как опытный ловчий, подсекая добычу. На загорелом теле медленно испарялись капельки воды, а в чёрных глазах давно исчезли и стыд, и совесть, осталась лишь дьявольская смола. — И вам не помешало бы искупаться, пока мотор остывает. Ну же? Мы присмотрим за вещами.       Дерек, сейчас я потихоньку хозяйничаю в ваших простых человеческих желаниях, на самом нижнем уровне, я на миллиметр сдвигаю тумблер. Жарко… Де-ере-е-ек, вам безумно жарко. Прохладная река рядом, а два долбоёба — избалованные засранцы, а не преступники. Притупляю чувство осторожности, разогреваю сильнее на градус, чтобы заиграла кровь, даю посмотреть своими глазами. Болдуин стягивает подрясник, братья издают тихий свист — всё, что подано взгляду, абсолютно в их вкусе. Перевозбуждённые бесы вот-вот слетят с катушек, поэтому свирепо щёлкаю зубами, веля сбавить скорость.       — Охуенные труселя, святой отец! — выдавливает Льюис. — Прямо пояс верности.       Дерек молча идёт к воде, братья, переглянувшись, следуют за ним. Так охотятся акулы. Кружат, каждый раз сужая круги. Мой клирик едва успел войти в реку, как сзади его крепко схватили. Держал Льюис, дыша Дереку в шею, потом коснулся уха языком.       — Святой отец… скажите, как часто вы передёргиваете затвор? О ком думаете, когда дрочите? О Деве Марии или её сыне?.. — Дерек рванулся, но спереди придвинулось второе тело, горячее, как адово пекло.       — Прежде чем вы сделаете то, о чём потом пожалеете…       — Оте-е-е-ец! — хохотнул Бенджамин в застывшее лицо клирика. — О чём вы? Пожалеем? Мы сделаем вам очень хорошо и приятно. Ведь ваши локти надёжно зафиксированы, а трусы — настоящее убожество.       — Разорви их, братец, смотреть на них тошно! — Льюис целовал Дерека в шею, заглядывая через плечо. — Хочу увидеть Болдуина-младшего, пока святой отец не позвал на помощь. Или не позовёте? Не допустите, чтобы ярого адепта слова Божьего увидели в таком виде?       Силы в руках Бена хватило. На светлой коже Дерека вспыхнули две полоски.       — Вы же не станете лягаться, святой отец? Побудьте примерным мальчиком, чтобы нам не захотелось наказать вас сильнее… — развязно прошептал Бенджамин почти в самые плотно сжатые губы клирика.       — Наказать сильнее за что? — процедил Дерек, пытаясь освободить локти. Сзади напрягся Льюис, оценив силу поджарого тела. — Каким образом я перешёл вам дорогу, молодые люди?       — Бесит! Этот ваш тон, мистер святоша! А возьми вас за яйца, или подтолкни к доверчивой пизде…       Глаза Дерека сверкнули. О-о-о, мне не показалось, это полыхнул гневный огонь. И как же иначе, на таком-то очаге! Всё-таки человеческий дух можно ослабить. Слизываю пот с виска моего клирика, подталкиваю руки Бена. Тот с горячим выдохом соединяет в ладони свой член и член Дерека, смотрит в серые глаза почти с торжеством.       — Думаете, что моя рука отсохнет, святой отец?       — Она отсохнет, но несколько позже, — голос клирика спокоен, хотя внутри клокочет вулкан. Меня-то не провести! — А пока прекратите насилие.       — Разве… это… насилие? — Бен выглаживает пальцами стволы, закатывая глаза, раскатывая кожицу у самых головок, растирает уздечки. — Это… называется… удовольствием, святой отец. Или вам приятнее кончить с членом в заднице? Почитайте молебен, вдруг я заведусь сильнее.       — Два конченых безумца во тьме мракобесия! — голос Дерека острый, как бритва, ласкает мой слух, но в нём я слышу эти первые звенящие ноты.       Гнев ослабляет… мой клирик возбуждается, медленно наступая голой ступнёй на первую иглу из тысячи. Его член начинает крепнуть, вдохновляя Бена стараться изо всех сил. По сути, я, как заправский кукловод, дёргаю за ниточки всех троих, высвобождающих сейчас огромное количество энергии, запретной, горько-сладкой, которая дорогим коктейлем льётся мне прямо в вены. Напряжение Дерека выдаёт вздувшаяся вена на виске, он борется. Мой хороший, он всё ещё борется! Бен двигает рукой резче и сильнее, упираясь лбом в плечо клирика, выдыхивает пошлости, скорее, чтобы подстегнуть свой оргазм, чем сильнее задеть Дерека. Болдуин откидывает голову назад, хрипло рычит и изливается, опережая своего мучителя на пару секунд.       — Вот и всё, — судорожно шепчет Бен и целует клирика в губы. — Как неинтересно… теперь можете грязно отругать нас! — Льюис уже отталкивает Дерека и ловит двумя руками голову вставшего на колени брата, насаживая его рот на свой истекающий член.       Дерек, я жду твоей реакции, ведь ты только что насильно разрядился в мужскую ладонь.       Жду любого проявления чувств — бешенства, бессилия, досады, неприкрытой обиды на Бога, что не вмешался, не выключил солнце, не наслал на этих бесов паралич. Я видел отчаяние даже очень сильных людей при таком раскладе… Дерек падает спиной на воду и неспешно плывет, едва шевеля руками и ногами, как прибитая веслом медуза. Как-то подозрительно сгущаются облака, и в тихом свежем воздухе начинает пахнуть бедой. Льюис так и кончает с отвисшей челюстью, бесконтрольно насадив Бена по самые гланды.       Охладив тело, клирик встаёт на ноги.        — Река обмельчала с незапамятных времён, и бесы… обмельчали. За совращение — слабая тройка, неучи. Рога бы вам поотшибать за такую безвкусицу. Скажите спасибо вашему нечаянному благодетелю, и что меня вымотала жара вкупе со стариками в богадельне!       Это же надо так обосраться?!       Меня выдергивает из слоя незримости и швыряет вниз плашмя, словно многотонной плитой огрели, а на самом деле тут играет демон посильнее меня. Тряся звенящей головой, поднимаюсь из воды, но поднять её не смею. Молчу, дурак, виноват.       — Болох, мальчик мой, у тебя большие неприятности за безвизовое посещение Земли и мои истраханные нервы, — Дерек едва ли двигает губами, на секунду показываются длинные иглы зубов и чёрный мелькнувший язык, зрачок лопается, как спелая ягода, заливая серую радужку опасно чёрным с золотыми искрами.       Бесов выбрасывает из тел близнецов, которые тут же бескостно оседают в реку. Дерек выходит на берег, вытягивая бесчувственные тела людей за волосы. Немыслимая щедрость со стороны Астарота, особенно раздражённого. Скулящие бесы дуют на сожжённые до костей лапы — это меньшее наказание за дрочку «проводнику» между людьми и демонами. А что заготовлено для меня? Дерек манит к себе почти загадочно, мол, дома узнаешь.       Накрылось повышение к очередному Миллениуму, и всё потому, что боссу было позарез погулять в теле священника. Нацелился на гнилую душонку епископа или того самого кардинала, чьи тайны хранил Доббсон? Интересно, я сильно накосячил или терпимо? Похожу полвека с содранной шкурой, покупаюсь в солёном кипящем масле, может, босс и отойдёт? Ой, как он на меня смотрит… Где ромашка, когда она нужна, кругом — один камыш… Выебет-не-выебет? Выебет…       Близнецов ждут тяжёлые отходняки и ломка, возможно, даже прозрение. Тут на всё Его воля.       А мне сейчас срочно найти Астароту трусы под рясу… вместо тех уродских. А? Сам я урод? Я бы из-за такого расстраивался?! Молчу, босс!       Молчу!