Не отпущу

Тэхен впервые за последний год в таком нетерпении ждёт результатов анализов своего пациента. Вся эта суета в больнице, воспоминания о приёме Чонгука, его грустных глазах, тихом голосе и неуверенных действиях не давали спокойно спать и работать. Тэхен чуть не свихнулся ночью, ворочаясь на кровати и сжимая руками одеяло. Сомкнуть глаза и отключиться от реального мира удалось, в лучшем случае, часа на три, и то это заоблачная цифра. Неприятный осадок на языке всё ещё чувствуется, мысли в голове беспорядочно бегают и бьют по черепной коробке. Вид Чонгука насторожил альфу сразу, особенно когда он понял, что от омеги не исходил другой запах, кроме его собственного. Обычно беременные всегда носили на себе едкий аромат своих мужей, но тут даже намёка не было. Тэхен чувствует себя не очень хорошо, когда ему прямо в руки вручают результаты обследований нескольких его пациентов. Он садится за стол и как заведенный ищет там то самое волнующее. Альфа понятия не имеет, чем так зацепил Чонгук, что уже за один день жизнь пошла под откос, но выяснять это, честно говоря, не хочет. Перед глазами оказывается заветный листок, на котором синей печатью вписан результат. Тэхен хочет думать, что ему почудилось, и всё это неправда, какая-то ошибка, ересь, да что угодно. В кабинете устанавливается мертвая тишина, которую разбавляет только вой сирены машины скорой помощи, доносящийся через открытое окно. Альфа тяжело сглатывает и слегка мотает головой, будто пытается мысли в порядок привести. Он постукивает пальцами по столу, кусает губы и кивает сам себе, потому что результат приходится принять. Догадки Тэхена на счет положения Чонгука подтвердились в точности, даже оказались ещё хуже. К нему редко приходили такие пациенты, но, как правило, ему было практически всё равно на них, да и сами они особо не зацикливались на этой ситуации и жили ради себя и ребёнка. Чонгук, по всей видимости, тоже старается так делать, но организм живёт иначе. Как бы омега не старался дарить тепло и заботу самому себе и ребёнку, альфу и отца не заменит никто. Организм чувствует, маленькая жизнь тоже, и они отказываются принимать тот факт, что рядом кого-то нет и всё держится только на папе. Тэхену бы не думать об этом, но голова забита Чонгуком. Он всего лишь его пациент, а альфа уже не находит себе места и чувствует себя паршиво от осознания, что жизнь у омежки далеко не сахар и вряд ли ему такими темпами станет легче. Тэхен вздрагивает от неожиданности, когда в кабинет заходит медсестра, а за ней объект бессонницы. Чонгук, как и тогда, пришёл в тёплой кофте, но уже в белой, и опять же тянет её вниз, закрывая животик, и голову тоже не поднимает. Ему хочется рассказать врачу, что сам не спал всю эту ночь, потому что плохо было, не только физически из-за малыша, но и морально. Однако, сомневается, что его душевные страдания здесь кого-то интересуют. Сам же не хотел, чтобы в душу лезли. Но почему-то Тэхену хочется довериться, хочется поговорить. — Проходи, не бойся, — тихо зовёт альфа и указывает рукой на чёрный стул. Чонгук присаживается, хмурит брови, поправляет пальцами чёлку и заправляет выбившиеся волоски за уши, а Тэхен внимательно следит за ним, подмечая, что обручального кольца у омеги нет. Опять же, всё сходится. — Твои результаты пришли, и меня они не очень порадовали. Чонгук каменеет и сжимает в руках края своей толстовки. Ему тяжело дышать, воздух выбивается от волнения, а кровь нагревается. Он другого результата и не ожидал. Гораздо хуже то, что, по его мнению, Тэхен сейчас должен начать докапываться до его личной жизни, спрашивать про альфу и качать головой с призрением и вечным врачебным «тебе будет тяжело так жить». Омега поджимает губы и поднимает глаза, встречаясь с альфой взглядами. Кажется, впервые за всю жизнь он так ошибся. Тэхен смотрит совершенно по другому, не скрещивает руки на груди, подсознательно закрываясь от него, а держит их открыто на столе, в глазах плещется океан сочувствия и какой-то неизвестной доселе доброты, и по атмосфере понятно, что он не настроен враждебно. Кажется, альфа и без всяких расспросов всё понял. Радоваться или плакать, Чонгук не знает. Ему не хочется вызывать чужую жалость, не хочется просить помощи и вообще быть здесь. — Ребёнку довольно тяжело, и дело не только в волнение, которое ты постоянно испытываешь, — Тэхен говорит медленно и вдумчиво. Запугать омегу ещё раз — последнее, что он может сейчас сделать. — Я пропишу тебе лекарство, — свои догадки он решает не добавлять. Чонгуку наверняка будет больно до слез вспоминать свою прошлую жизнь. Конечно, Тэхену важно знать, действительно ли у омеги нет альфы, но спросить об этом напрямую просто боится. Присутствие отца и его запаха крайне важно при беременности, а если его нет, то нарушения порой бывают очень серьёзные, вот только до Чонгука будет очень сложно всё это донести. Альфа прописывает на листке название препарата и отдаёт его в чужие руки, замечая, что у омеги они явно дрожат. Слабость. Наверняка, всю ночь не спал и, может, даже плакал. Тэхен чувствует такое состояние на каком-то высшем, подсознательном уровне. То-ли годы практики сказываются, то-ли это просто внезапная связь между двумя людьми. Что же творится с Чонгуком — неизвестно и это давит, давит, давит. Омега выглядит как забитый в угол ребёнок, которого недолюбили и бросили одного, совсем беспомощного. Как он будет справляться с малышом в таком состоянии — представить практически невозможно. Да и не факт, что сможет выносить его. У Тэхена зарождается гнетущее чувство тяжести в груди, воздух становится едким, как кислота и для него, и для Чонгука. Тот кивает и бросает тихое «спасибо», после чего покидает кабинет, закрывая за собой дверь.

***

Чонгук бродит по шумным улицам города уже часа два. Он одет совсем не по погоде, на небе сгущаются тёмные тучи, дует холодный ветер, а на омеге всего лишь лёгкая толстовка сиреневого цвета. На груди надпись «you can do it», которая всегда вдохновляла не сдаваться, но сейчас Чонгук на неё даже не смотрит. Он не верит, что сможет вынести всё это. Под сердцем растёт маленькая жизнь — его сын или дочка, не важно. Омега оберегает малыша, как может, но забывает о себе, о своем физическом и психологическом здоровье, что не проходит без последствий для обоих. А врачи лишь разводят руками, говоря, что дело в отсутствии альфы, которому Чонгук не нужен и которого он уже вычеркнул из своей жизни. Да, это больно — терять человека, которого любил, а потом ещё и носить его ребёнка. Но омега не смог от него избавиться, ведь эта маленькая жизнь ни в чем не виновата. На асфальт начинают приземляться капли воды и с каждой секундой их всё больше, грохот по крышам становится сильнее. Сверкнула молния, ударил гром. Ливень хлещет во всю мощь, громко отбивая на асфальте барабанную дробь. Всё живое в округе невольно вздрагивает. И не видно конца этому водяному буйству природы. Всё вокруг намокает, капли стекают по листьям деревьев, их ветви дрожат и их сносит ветром. Чонгук не прячется под крышами домов, как все остальные. Он шмыгает носом и обнимает себя руками, не обращая внимания, как дождь стучит по спине, голове и плечам, как пропитывается водой одежда и липнет к телу. Ветер распахивает свои крылья и колет уже продрогшего омегу, забираясь под одежду и заставляя дрожать. Неожиданно для Чонгука всё резко прекращается, будто его спрятали под навес какого-то здания. Он поднимает голову вверх и видит над собой чёрный зонт, а рядом ощущается знакомое тепло. Омега пугливо разворачивается и натыкается взглядом на своего врача. — Я думал, что обознался, — признается Тэхен, слегка улыбаясь от неловкости. — Чего под дождём стоишь? — его тон резко становится серьёзным. — Хочешь заболеть и получить осложнения? Чонгук под чувством вины опускает голову, как маленький ребёнок, закусывает губу и начинает растирать замерзшие ладони, массируя кожу для притока крови. Понятное дело, что Тэхен прав, и лишний раз напоминать о том, что болеть во время беременности крайне нежелательно — не нужно. Чонгуку становится холоднее, мокрая кофта делает только хуже, а вот альфа, в отличие от него, одет в тёплую черную куртку. У него есть голова на плечах и здоровье он тоже бережёт. Тэхен сейчас, честно, особо даже не думает. Ему некогда размышлять, взвешивать все «за» и «против». Он прямолинейный и местами странный человек, по крайней мере так говорят и его родители, и друзья, поэтому сейчас, стоя перед замерзшим Чонгуком, он без раздумий отдаёт ему зонт, не отвечая на немой вопрос, снимает с себя куртку и накидывает на чужие плечи. Омега слегка пугается от неожиданности, хватаясь за тёмную ткань. — Спасибо, но не стоило, — он чувствует себя не очень комфортно от того, что из-за него Тэхен сейчас может замёрзнуть и заболеть. Они ведь, по сути, чужие люди, и как в таких случаях реагировать он не знает. — Стоило. Поверь мне, как врачу, — альфа тепло улыбается и подталкивает Чонгука вперёд, прося показать дорогу до дома, чтобы дойти вместе. Им обоим неспокойно, но идут они в тишине, даже малейшее дуновение ветра слышно. Омега сильнее натягивает куртку и кутается в ней, как в одеяле, а Тэхен боковым зрением наблюдает весь этот процесс, но не поворачивается, потому что боится опять не сдержать глупой улыбки. Чонгук хоть и маленький, с ребёнком под сердцем, но всё-таки очаровательный. Вот только сильно запуганный, и Тэхен, видит бог, не понимает, почему. Люди, идущие мимо, прячут лицо в шарфах и застегивают верхнюю одежду до самого подбородка. На улице действительно холодно. Для человека в тонкой толстовке, как у Чонгука, можно сказать — очень холодно. И Тэхен это прекрасно видит, потому что омега, как бы ни старался скрыть свою дрожь, всё равно себя выдаёт. Он сейчас как раскрытая книга на столе без охраны. Они молча доходят до дома под непрекращающийся дождь, альфа старательно игнорирует холодные капли на собственной одежде и его разум сосредоточен только на Чонгуке, которому эта ситуация явно больше смущения и стыда за собственную глупость принесла, чем чего-то приятного. Он молча снимает с плеч чужую куртку, не устанавливая зрительный контакт, отдаёт её Тэхену и слегка кланяется, кидая тихую благодарность, прежде чем забежать в подъезд. Альфа никогда не испытывал сложностей в общении, но Чонгук явно не входит в список простых людей. Он закрыт на все замки, сидит в плотной оболочке с щитом и никого к себе не подпускает. Выглядит как человек, которого забила жизнь, ранила в самое сердце и оставила валяться одного на холодном асфальте под дождём с раной на душе без помощи. Тэхену, честно, становится его жалко. Жалко, потому что он чувствует, что омега очень добрый человек, любит детей и готов дарить тепло и любовь тому человеку, кто так же сожмет его в своих объятиях и шепнет на ушко, как сильно его любит. Вот только, похоже, подобного в жизни Чонгука пока не наблюдается. А он нуждается в этом. Больше него это нужно, разве что, ребёнку. Тэхен натягивает на себя куртку, застегивает её до самого верха и берет в руки зонт, держа путь к себе домой. Как врач, он всегда знал, что можно сказать пациентам, чтобы их поддержать, но сейчас не имеет даже малейшего понятия о том, чем может помочь Чонгуку. Тот не впустит его в свою жизнь просто так, внезапно, а другого выхода альфа не видит. Спросить у него напрямую равняется сделать больно. Ведь омега может просто промолчать, сглотнуть ком боли и закопать глубоко в груди, а ночью начнёт задыхаться от этого режущего чувства, от воспоминаний о прошлом и о врачах, что снова залезли в жизнь и задели незажившую рану. Тэхен теряется в собственных мыслях, ему жуть как хочется узнать правду. В конце концов, от этого зависит дальнейший прогноз и, в случае чего, лечение. Решение выяснить всё самому принимается быстрее, чем он успевает подумать о последствиях.

***

Чонгук спустя две недели снова сидит в этом же больничном кабинете и мечтает поскорее уйти домой, хотя приём только начался. Напряжение он почувствовал ещё с порога, а когда увидел Тэхена, то чуть было сам не отменил приём с бесконечным потоком извинений и предложениями о смене врача. Он комкает в руках края молочного свитера, кусает губы и пытается отогнать из головы мысли о том, что Тэхен, возможно, хочет что-то спросить, как-то подступить к нему, но не решается. Состояние альфы выдаёт буквально всё, начиная с того, как быстро и неаккуратно он заполняет бланк и заканчивая тем, что он постоянно поправляет волосы, трёт глаза и шумно дышит. Чонгуку хорошо это знакомо, но помочь и заговорить с врачом первым он не намерен. Ему это не нужно. — Проходи за ширму, — просит Тэхен и указывает рукой в угол кабинета. Омега вскидывает брови вверх и сглатывает эти слова, как что-то страшное в жизни. За ширмой всегда всё заканчивалось тем, что он раздевался чуть ли не полностью, и врачи проводили осмотр, не стесняясь в выражениях и закидывая вопросами личного характера. Ему всем сердцем не хочется туда идти, он это не вынесет. Тэхен прикасается кончиками пальцев к его плечу, даже как-то боязно, будто боится навредить, и тихо просит пройти за ним. Чонгук может прямо сейчас выбежать из кабинета и больше никогда сюда не вернуться, но он идёт за ту самую ширму, машинально натягивая свитер на животик. — Садись, — альфа указывает рукой на голубое кресло, которое укрывает белая простыня, и молча ждёт, сканируя Чонгука взглядом, полным неизвестности и вопросов. Омега мнется и поджимает губы, подходя на дрожащих ногах к «объекту пыток», осторожно забирается на него и кладёт руки на живот, начиная поглаживать. Не надо было сюда приходить. Тэхен не улыбается, как в прошлый раз, и не благодарит за доверие. Чонгук не знает, что ему сейчас делать: переживать или отключиться от всего мира и проигнорировать тот факт, что с альфой явно что-то происходит и это «что-то» связано с ним, с Чонгуком. — Снимай свитер, — тихо просит Тэхен и выдыхает, поправляя воротник халата. Омега вздрагивает, опускает плечи от услышанных слов и сжимается, как ребёнок, которого сейчас будут ругать родители. В голове невольно проносятся воспоминания приёмов у прошлых врачей, и ничего хорошего там не было. Конечно, больно ему никто не делал, если только речь идёт о физической боли. По сердцу ножом полоснули не раз и даже не извинились, заставляя Чонгука давиться собственными слезами и криками после каждого приёма. Скажет ли что-то сейчас Тэхен — он не знает. Альфа кажется довольно тактичным и понимающим человеком, который хоть и проявляет явно свое беспокойство, но черту не пересекает. И Чонгук ему за это благодарен, правда. Однако, сейчас всё может измениться до неузнаваемости. — Ты чего-то боишься? — Тэхену сейчас самому многое непонятно. — Я не сделаю тебе больно. Просто посмотрю. Чонгук не отвечает, сглатывая неприятный ком в горле. Он смотрит куда-то в пол, не убирая руки от живота и продолжая тянуть вниз свитер. В груди беспрерывно сердце стучит и больно ударяется о ребра, подбивая нежные стенки. Ему жуть как хочется сейчас исчезнуть. С другими врачами было по другому. Он не боялся их так сильно, ждал подвоха, но все равно не был до конца к нему готов. С Тэхеном всё куда сложнее. Он ждёт удара и от него тоже, но получить его будет куда больнее, чем от любого другого врача. Всё дело в том, что Чонгук уже успел поверить в то, что этот врач не такой, что ему сугубо не важна чужая жизнь и лезть он туда без особой необходимости не будет. Услышать сейчас от Тэхена такой же дурацкий вопрос, который при одном упоминании уже сбивает дыхание — будет крахом для его шаткой нервной системы. — Помочь? — альфа указывает глазами на свитер, потому что тянуть время больше не может. Всё таки, Чонгук не единственный пациент. Омега, спустя секунд пятнадцать размышлений, неуверенно кивает и убирает руки, кладя их по бокам. Смелости в нем ни капли не прибавилось, осознание того, что сейчас произойдёт до сих пор треплет нервные клетки, пуская дрожь по телу. Тэхен тяжело вздыхает, тянется своими длинными пальцами к краям тёплой ткани и подцепляет её, начиная медленно тянуть вверх. У него всё перед глазами плывёт, а мысли не могут собраться в единое целое. Кажется, провести осмотр нормально не получится. Чонгук покорно поднимает руки и позволяет снять с себя свитер, оставаясь полностью без верхней одежды. Он отводит голову в сторону, кусает губы и прерывисто дышит, сдерживая мерзкий порыв, что так и рвётся наружу в виде слез, криков и прочего. Ему жутко не комфортно показывать себя в таком виде. Через окно пробивается слабый поток холодного ветра, кожа покрывается мурашками, заставляя поёжиться. Тэхен аккуратно сворачивает одежду, кладёт её на стул, а его взгляд сразу же падает на чужие ключицы. Метки от альфы там нет. Всё сходится. — Чонгук, — Тэхен тяжело сглатывает, кладя руку на подлокотник, и смотрит прямо в чужие глаза. У омеги там волны страха плещутся и течёт мольба, чтобы этого вопроса не прозвучало. Тэхен был бы рад молчать и не залезать в раненую душу, но сейчас он напрочь забывает обо всех правилах приличия и психологии. — Где твой альфа? Чонгук не выдерживает. В ушах продолжают звучать эти слова, сказанные таким прекрасным бархатным голосом, но они совершенно не приятные. Сердце стучит в грудной клетке, пуская холодную кровь по организму. Лёгкие от волнения уже подбиты, кислород в них едким становится. Омега не знает, куда себя деть от всего этого. Он не хочет отвечать и как-то оправдываться. Опуститься до такого уровня не может, и так слишком унизительно. Тэхен тяжело и медленно дышит, не сводя глаз с Чонгука, и пытается через невидимые нити между ними передать хотя бы часть своей энергии, чтобы тому стало легче. Он смотрит сосредоточенно, на лице ни капли веселья, полная серьёзность, но с каждой секундой молчания со стороны омеги ему становится страшно. Сердце начинает колотиться быстрее, если бы не шум улицы, доносившийся через окно, его удары были бы отчётливо слышны в этой части кабинета. Казалось бы, в этом вопросе нет чего-то особенного, его задают многим, но для Чонгука это как полоснуть ножом по сердцу и вырвать лёгкие с корнем, оставив так жить. В этом и беда — вопрос не смертельный, но до жути (Тэхену неизвестно насколько сильной) больной. Обоим тяжело дышать, воздух вокруг них накаляется, хочется открыть окно и впустить прохладу, но никто не решается это сделать. — Чонгук, — голос у Тэхена в один момент стал хриплым и слишком низким, что отрезвило практически сразу. Что, черт возьми, происходит? Чонгуку хватает доли секунды, чтобы почувствовать обжигающую влагу на щеках. Отвратительное чувство. Он всхлипывает, жмурит глаза до белых пятен и, цепляясь руками за кресло, которое сейчас стало будто спасением, содрогается в тихом плаче. Тэхену хватает двух секунд, чтобы решиться и положить одну руку Чонгуку между лопаток, а другую на голову, зарываясь в мягкие волосы и притягивая вплотную к себе. У омеги сумасшедше колотится сердце, будто сейчас не выдержит и расколется на кусочки, кожа покрывается мурашками, а плечи продолжают дрожать от всхлипов и холода. Тэхен прислоняется виском к его голове, прикрывает глаза и со всей нежностью, на которую только способен, гладит Чонгука по спине, ловя электрические заряды от бархатной кожи. Он вздрагивает, когда омега осторожно укладывает свои руки ему на талию и едва ощутимо сжимает, утыкаясь носом в грудь, как в единственное, что сейчас может хоть как-то помочь. Ребёнок, наверно, тоже чувствует эту боль и отчаяние, которое по всему организму распространяется, течёт в крови и лимфе. Если Чонгуку сейчас станет плохо, вряд ли его успеют спасти, потому что он не сможет успокоиться. Кожа у омеги горячая, а руки у Тэхена холодные, как после прогулки зимой, что создает просто немыслимый контраст и у обоих крышу сносит от происходящего. Чонгук жмётся ближе, шмыгает носом, но больше не плачет. Понимать, что он, даже успокоившись, не отпускает, сильнее сжимает руками больничный халат и трется щекой о грудь, как ребёнок — это для Тэхена больно. Осознавать, что у Чонгука действительно нет рядом близкого человека и, может, даже обычного друга. Как он вообще живёт? И почему ждёт ребёнка один? Омега уже как несколько минут закрыл глаза и успокоился, проглотив ком боли и слезы, но всё же мелко подрагивает, когда Тэхен почти невесомо проводит пальцами по его волосам, спине, плечам. Он просто гладит его, пытается дать понять, что всё хорошо и здесь ему могут дать хоть немного тепла. Ощущения у обоих смешанные и совершенно непонятные. Тэхен не может представить, как обращались с Чонгуком раньше и что ему теперь делать.