b r (o) t h e r

Он сидит на маленькой, солнцем залитой, золотом насквозь пропитанной кухне. Подпирает висок тонкими пальцами, локтем острым неустойчиво уперевшись в столешницу, и уже второй час кряду наблюдает за драматической пьесой в нескольких актах. – Я еще хочу тот желтый сервиз из Икеи… – Клаус отрывается от раскладывания разнокалиберной кухонной утвари по ящикам, и тут же возмущенно скрещивает руки на груди, – Дэйв, ты меня не слушаешь! Пятому хочется с сочувствующим пониманием похлопать Дэйва по плечу – ну-ну, ты действительно не знал, на что шел – кому, как не ему знать, что брат собой являет тридцатилетнего капризного ребенка, которого не дай боже хоть на минуту обделить полагающимся – по его собственному, конечно же, мнению – вниманием. – Я слушаю, Клаус, и все прекрасно слышу, – Дэйв терпеливо вздыхает, чуть не на пальцах – снова – пытаясь обосновать свою точку зрения, – вот только куда он нам под серые фасады, скажи пожалуйста? Засмотревшись, Пятый успевает отстраненно вспомнить, как эти двое делали ремонт, что происходило в момент выбора краски для санузла, и рефлекторно передергивает плечами – в тот момент впору было разве что ставки делать, кто из этой битвы титанов выползет победителем, останутся ли в принципе выжившие. – Но в голубом такие квадратные креманки… – убедившись в очередной раз, что месседж таки достиг адресата и диалог, а точнее не совсем честный по части расстановки сил спор продолжается, тот снова отворачивается, усердно пытаясь впихнуть в явно не предназначенный для такого ящик что-то явно категорически невпихуемое, – Я не люблю квадратное. Пятый вздыхает, сводит мученическим изломом темные брови к переносице и возводит очи горе в очевидном бессловесном «вот же придурки». – Я тоже за голубой, – он привстает с высокого стула и, перегнувшись через столешницу, проговаривает с отчетливой издевкой. – Так что у тебя нет выбора. Клаус фыркает, разворачиваясь одним резким движением, и кидает поочередно крайне недовольные взгляды то на без-пяти-минут-мужа, то на брата, ссучивая выражение лица до фирменного «как вы мне оба дороги, кто б знал». – И? – Дэйв улыбается привычно одними глазами, смотрит с прищуром, понимая прекрасно природу произошедшего, но ничего больше не говорит. Пятый в такие моменты ловит себя на легком удивленном восхищении – у парня попросту стальные канаты вместо нервов – он бы, к примеру, уже сорвался в череду едко-саркастичных комментариев, а этот ничего, легко и непринужденно ждет реакции, даже смотрит без капли раздражения – разве что с легкой ехидцей в самой глубине темных глаз. Реакция, само собой, следует незамедлительно. – Ненавижу. Вас. Обоих. Пятый прыскает со смеху, утыкаясь лбом в скрещенные на столе руки, плечи его худые и острые раз за разом содрогаются, трясутся в приступе беззвучного хохота. Он тщетно утереть пытается выступившие в уголках глаз слезы и радуется задней мыслью, что дышать ему в принципе больше не нужно – иначе высок был бы риск номинироваться на премию Дарвина, сдохнув со смеху на новенькой кухне прямо сейчас. Обе квадратные креманки сервиза разбиваются словно бы сами собой – в первую же неделю после его покупки. Дэйв даже не пытается сделать вид, что хоть немного сердится.