Сотворить историю — создать любовь...

Преподавательский состав обожал устраивать пацанкам вечеринки. Приглашать медийных личностей, певцов и блоггеров: всех, кого пожелают заядлые бунтарки. Но каждая такая вечеринка заканчивалась одним и тем же: неделю за неделей они напивались до чёртиков, пляшущих в голове самбу, но уверенно раз за разом заверяли себя, что он был последним. Едва ли этот раз отличался от всех предыдущих. Хотя, нет, дайте подумать минутку… Отличался и ещё как!

Но обо всём по порядку.

***

— Я считаю, что нужно спросить у девочек. Мы же для них организовываем это мероприятие. — Тихо произнесла Третьякова, заминая край бирюзового пиджака. — Мы, Мария Владимировна, каждую неделю спрашиваем у них это! А что получаем взамен? Они напиваются до потери сознания, ещё до того момента, когда приглашенная звезда выйдет на сцену. И каждый раз они так рьяно протестуют друг против друга, выбирая лучшую, как будто будут сидеть молча, слушая песни или стихи! Вы так наивны… — Сегодня Лукина была не в настроении. Хотя, она вообще последний месяц не была в нем. Казалось, с приходом прохладной погоды пришел и ветер, так бесстыдно забравший еë скромную улыбку уголками губ. — Так, Лаура Альбертовна, это уже лишнее. — Вступилась Мари, сидевшая до этого ниже травы и тише воды. — Давайте не будем переходить на личное? Я предлагаю нам самим выбрать кого пригласить в этот раз. Все-таки мы с вами не выпиваем в таких количествах. — Буше привстала, оперевшись на стол, и достала чистый лист бумаги. Пара секунд и на нем уже три столбца. — Мария Владимировна, вы кого хотите? — мысли Третьяковой поплыли не в ту сторону, но их было не остановить. Лишь на секунду в голове проскользнула шальная мысль о танцующей директрисе, но повтор вопроса вернул еë из хватки фантазии. — Ой, извините, я бы хотела, чтобы мы пригласили Dabro. — Третьякова с надеждой подняла глаза на Буше. Больше поддержки было ждать не от кого. — Знаете, не смотря на то, что это современный исполнитель, у него такие душевные песни. Слушаешь его и понимаешь все свои чувства, переживаешь все эмоции, а потом возвращаешься в реальность, где набатом звучат слова из песни… — Голос Маши едва можно было услышать. Так она с ними ещё не откровенничала. — Господи, Мария Владимировна, что вы развели здесь? Мы не в клубе безответно влюбленных. Не думала, что ваш вкус в музыке также ужасен, как стиль одежды моей новой модели в агенстве. — Лаура не оценила речь Маши. Зато Буше аккуратно вытирала слезинку краем гипюровой перчатки. — Лаура Альбертовна, прекратите, пожалуйста! — ситуацию в свои руки взяла Буше. Она не была намерена выслушивать все эти оскорбления в сторону Третьяковой. Вот только Маша почему-то молчала, стараясь совладать с нахлынувшими эмоциями. — Может быть, вы нам что-нибудь предложите? — Маша взяла себя в руки, но в глазах так и стояли слезы, наровив выплеснуться океаном боли и страданий, невысказанных чувств и обещаний. — Или вы скажете, что не слушаете музыку, потому что она, скажем, бывает слишком правдивой? Вскрывает все ваши раны, которые вы так стремитесь закрыть от людей? Обличает вашу истинную натуру, скрытую за маской напускной строгости и отталкивающего безразличия? — Маша медленно пробиралась ей под кожу. Нарушала привычный ритм жизнь. Не давала вздохнуть. Вырывала правду из самых потаенных и израненных уголков души. Буше резко поставила прочерк под фамилией директрисы. — Мы с Марией Владимировной решили, что на приближающейся вечеринке будет присутствовать Dabro. И точка! — Буше в непривычной для себя манере швырнула ручку на стол, быстро вставая и оттачивая ритм каблуками в голове Лукиной, которая была на грани раскола. — Мария, идемте. Нам с вами нужно ещё позвонить их менеджеру, — Мари рукой поманила Третьякову, которая спешила покинуть кабинет, воздух в котором накалился уже до предела.

***

Неделя двигалась медленно и размеренно, вот только Лаура никак не могла понять, почему так взъелась на Машу в тот злополучный вечер. Зачем так обидела еë сентиментальные чувства. «Чёрт, Лукина, твои дерзости не доведут ни до чего хорошего. За столько лет работы она ни словом, ни тем более делом тебя не попрекнула. Поддерживала, как только могла, а ты…» — Мысли кружили в голове как стая воронов. Одно только воспоминание о глубоких болотных глазах, в которых скрывается боль от еë слов, — и Лаура не может дышать от обиды. Обиды на саму себя. За то, что не держала язык за зубами. За то, что не извинилась сразу. За то, что раз за разом причиняла Маше боль. В горле у Маши стоит ком. Да, именно в пятницу. Именно в тот день, когда она вживую сможет услышать ту песню, под которую представляла себя и Лауру. Знаете, это состояние, когда от несправедливости и бессилия возникает давящее чувство в горле? Будто шарик из твоей обиды на весь мир поместили поперек, не давая вздохнуть. Ей тяжело и морально, и физически. Но она терпит и смотрит на то, как в зеркале скатываются горькие слезы по щекам, оставляя мокрые дорожки. Старается держаться, но ничего не получается. Почему? Да потому что эта чертова директриса пользуется и играется еë чувствами, будто кошка клубочком ниток. Также беспардонно разрывая и скручивая в непонятные узлы. За окном уже слышится возня. Все торопятся и стараются как можно быстрее закончить подготовки, а Маша просто стоит напротив зеркала, поправляя вырез на бордовом платье в пол. Стук в дверь, который Маша не слышит, а в следующую секунду на пороге возникает Лаура. Смотрит на Машу в своем темно-синем брючном костюме, невольно восхищаясь своим ангелом. Но глаза… Не как у ангела… Разбитые, заполненные злостью и обидой до краев. Смешанные с невзаимностью, которая будто тонким слоем льда закрывает еë настоящую шедевральность двух бездонных изумрудов… — Мария Вл… — она не продолжает. Стоит в паре шагов от порога, заламывая пальцы. Даже не обращает внимание, как кольцо на безымянном пальце левой руки передавливает каппиляры. — Маша, я пришла, чтобы… Хотела извиниться перед вами. — Еë слова прерывают первые аккорды, до безумия знакомые Маше и так горячо любимые. Она медленно закрывает глаза, а по щеке течёт слеза. Лаура все также стоит в ожидании, когда начнутся слова. Не может прервать Машу, чтобы она хотя бы насладилась песней.

Я видел тех, кто падал и тех, кто полетели. А жизнь, она ведь правда, похожа на качели, Где мы сидели парой, молчали и смотрели — Я помню эти взгляды, твои глаза блестели.

Слова из песни врезаются в голову Лукиной острыми лезвиями. Она помнит еë. Слышала совсем недавно, гуляя по вечерней Москве. В тот вечер на набережной не было ни души, а мысли вновь и вновь возвращались к заветной блондинке с лучезарной улыбкой. Лаура всегда сравнивала Машу с лучиком Солнца. Когда весь мир угрюм и погряз во тьме, как и твой собственный, она врывается бесцеремонно, даже не удосужившись постучать, улыбается и на душе становится легко и свободно. Как будто грусть и уныние в тебя погрузили совсем случайно, а Маша так быстро исправила эту ошибку. Лаура возвращается из мучительных воспоминаний в реальность. В реальность, где перед ней стоит лучик Солнца, который она обидела по нелепой ошибке. — Маш, я… — и вновь ее слова заглушают с вопиющим беспределом.

Я уже теряю под ногами почву, Ведь любовь нас окрыляет — это точно. Снова на краю мира я стою. Ты не услышишь, но я для тебя пою.

Она знает, что припев совсем скоро, но ей хватает времени, чтобы выкрикнуть фразу. В комнате темно, лишь свет прожекторов из окна освещает еë фигуру. Она будто ангел, запачканный в крови, но оставшийся таким же добрым и всепрощающим. Мимолетная улыбка воспоминаний отражается на Машиных губах. Срывается с губ Лауры лишь одна фраза, в которой Третьякова так отчаянно нуждалась: — Я была не права, — она старается успеть. Сказать все, что так давно хотела, и поцеловать, попав аккурат в слова. — Не знаю, что на меня нашло. Я просто… — Лаура понимает, что что-то не так. Музыка слышится приглушенно. Будто кто-то специально сделал потише, дабы дать Лауре успеть все сказать. Но Маша этого не замечает, лишь неотрывно смотрит на директрису. — Я не хотела тебя обидеть, правда, и… В тот вечер ты была права, как никогда. Да… Я… Я скрываю свои чувства под маской, потому что… Потому что боюсь признаться. — Голос Лауры срывается, она аккуратно снимает очки, закидывая голову назад. Но предательские слёзы не останавливаются.

Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски! Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски!

Они молчат. Не произносят ни слова, потому что знают, что дальше будет куплет. Но Лаура не может это так оставить.

Я напишу тебе песню, спою под гитару. Ты же знаешь — я здесь, и всегда буду рядом. Остальное не важно, остальное пустое. Все мечты запускаем в это небо ночное. Может это дежавю, может быть я просто сплю. Растворяются в тумане все мои слова «Люблю». Но отмотав время назад — Я бы снова сделал этот шаг. Твоё «Навсегда» слишком быстро закончилось. И будто целый мир вдруг настроили против нас. Кажется, теперь между нами стоит стена. Кто я без тебя? Кто же я без тебя?

Лукина все вторит эти слова, повторяя за вдруг полюбившимся исполнителем. Заканчивает почти шепотом, стоя возле окна и аккуратно поворачивая голову к Маше. Едва она может вспомнить, как они поменялись местами. — Прости меня, я безумно жалею о тех словах. Знаю, какую боль они тебе принесли. Я не подумала тогда об этом… — Лаура затихает. Смотрит через окно, как деликатно выпивают пацанки, стоя пока крепко на ногах. Она горько усмехается. Этот вечер не похож на другие.

Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски! Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски!

  Под слова песни Маша медленно подходит к Лауре, стараясь не стучать каблуками. Получается плохо, но Лукина не слышит. Слишком погружена в свои мысли и попытки осознания, что ее не простят. Не в этот раз… Тебя не забыть мне, сколько бы я не пыталась. — Тихо начинает Третьякова, шепча заветные слова на ушко брюнетке. Понимает, что простила. Да даже не обижалась. По телу Лукиной табунами бегут мурашки, а кончики пальцев превращаются в ледышки.

Не разбить то, что уже давно на части. Это пламя погасло, сорваны маски — Но по другому лишь в сказках.

Музыка играет фоном, а они, не отрываясь, смотрят друг на друга. Коварно улыбаются, ожидая последнего припева. И едва слышится первый слог, как они жадно впиваются друг в друга. Хотят раствориться, почувствовать тепло, заботу. Все, чего не хватало так долго. — Даже не обижалась на тебя, Лаура, — шепчет Маша, жадно запуская руки в волосы Лукиной. Та лишь протяжно стонет в губы, касаясь выреза на стройной ноге, подцепляет ткань холодными пальцами и чувствует, как дергается Третьякова от контраста. — Вот за это я тебя и люблю… — шепчет Лукина куда-то в шею, пока Мария признается в любви в ответ…

Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски! Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла… Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски! Поцелуй твой французский Валит с ног словно выстрел. Ну — и где, твои чувства? Ты ушла по-английски!