Сотворить историю — создать любовь...

— Маш… Нам надо… Расстаться… — слова, режущие без ножа, эхом отдавались в голове Третьяковой уже четвертый день подряд. В тот чертов понедельник, который Мария перечеркала на календаре, она разрывалась от эмоций. Из-за какого-то пустяка, с которым Маша была не намерена считаться. На экране высвечивалось двадцатое ноября, а время близилось к трем утра, но Машу это мало волновало. Она усердно копалась в памяти, пытаясь найти хоть одну более-менее похожую на аргумент причину, по которой Лаура так резко разорвала их отношения. Будто на открытии очередного филиала модельного агенства перерезала красную атласную ленту.

***

— Солнышко моё, послушай, пожалуйста… — Лаура нервно сжимала руки, отчаянно стараясь выместить на них свое волнение. Этот шаг дался ей нелегко. Да какого черта? Он дался ей непосильно адским трудом, но ради Маши она готова была его сделать. — Я очень дорожу тобой, но… Я считаю, что ты достойна лучшего, как бы это банально не звучало, — за окном день завершал свой путь, а закат становился все сочнее, туда и уходило желание жить. — Лаур, я же… — она не успела договорить. Маша сидела на белоснежном диване, даже не думая облокотиться хотя бы на подлокотник. В спине был штырь, а в душе ломался стержень. — Маняш, я попрошу тебя не перебивать. Ты должна понимать, почему я так поступаю. Я не говорю тебе это просто, чтобы ты от меня отстала. Я говорю так, потому что убеждена в этом. Ты сама подумай, мне пятьдесят два, а тебе? Ты хоть раз задумывалась о том, что будет через десять лет? Тебе будет приятно просыпаться со старушкой, у которой на голове седых волос больше, чем количества эмоций? — Лаура дышала часто и отрывисто. Воздуха не хватало, а вдохнуть его не представлялось возможным. Спортивные штаны, казалось, помялись по всему периметру. — Я не хочу обременять тебя этими отношениями. Хочу, чтобы ты жила так, как только пожелаешь, а не тяготилась мыслями о решении, когда-то принятом неправильно. Маш… Нам надо… Расстаться. — Слова Лауры выливают на Машу ведро леденющей воды. Кислород будто закончился на этой планете. Слезы наворачивались на глаза со скоростью света, а сердце падало в пропасть. Душу будто по мелким кусочкам разрывали, не думая о том, как больно Маше. И даже здравый смысл не мог противостоять рукам, которые так бесчувственно разбили сердце Третьяковой. Лаура аккуратно и медленно поднялась с дивана, не целуя Машу на прощание, как это было десятки, сотни раз раньше. Молча вышла из гостиной, забирая чемодан с вещами. Ей было жутко больно. Она не могла так поступить с Машей, но сделала это. «Осознанно и бесповоротно» — пронеслось в голове у Лауры, как только дверь квартиры с щелчком закрылась. А на верхней полке в их гардеробной так и осталось лежать сиреневое худи Лукиной.

***

Она наткнулась на него совершенно случайно. Хотя нет, на самом деле все было не так. Третьякова вторые сутки рыскала по огромной квартире в поисках хоть какого-то напоминания о человеке, который так легко смог от нее отказаться. Но так не казалось даже на первый взгляд… Стул с кухни был срочно перенесен в гардеробную, а руки нащупали мягкую ткань. — Оно… — Маша трепетно прижала худи к груди, вспоминая, как буквально пару месяцев назад подарила его Лауре. Она жаловалась на дикий холод и отсутствие стильной одежды на этот период. Маша нашла решение. Решение, которое сейчас давало ей силы жить дальше. Решение, которое пахло духами Лауры, из года в год неизменными и пьяняющими. — За что ты так со мной? — вопрос летит в пустоту, ударяясь об стены и возвращаясь, впивается в Марию зазубренными льдинками. Она долго сидит на полу. Ноги затекают, а руки трясутся от напряжения. Она жадно хватает воздух с ароматом духов, словно зная: ещё один вдох — и она их больше не почувствует. Слезы текут ручьем, обильно опаляя сиреневую ткань. Ей больно… Нет, это не то слово… Ей никак. Даже мысли о сыне не утешают. Все в квартире напоминает о Лауре, которая даже не звонит, хотя прошло четыре дня. Раньше она бы подняла на уши весь город, лишь бы знать, что блондинка в порядке. Но сейчас Маша не в порядке, а Лаура никому не звонит. Это и становится последней каплей.

***

Она давно здесь не была. Трижды проворачивает ключ в двери и заходит в темную квартиру. Оставила еë сразу после того, как они с Машей решили съехаться. Третьякова важно заявила, что не будет жить в месте, где света меньше, чем вежливости в поведении пацанок в первую неделю. И Лаура не стала возражать. Она медленно проходит вдоль коридора, проводя кончиками пальцев по холодной стене. На мебельном гарнитуре в зале стоит их совместная фотография. Лаура не выдерживает. Быстро хватает фоторамку и швыряет в стену со всей дури. Она незамедлительно рассыпается на кусочки, вот только фотография остается целой. Лаура битый час старается найти причину, почему так наспех решила оставить свой комочек счастья. Да, они были, но все, как одна, меркли, когда в комнату заходила Маша и дарила свою улыбку. Хотелось наслаждаться ею целую вечность. Лаура держится до последнего, но серьги Маши, оставленные на столике для макияжа в спальне, не щадят еë израненную душу. Она знает, что страшно сглупила, но уже не может ничего исправить. И эта идиотская причина в виде старости становится до ужаса пустяковой. «Бросить любимую из-за того, что у вас разница в десять лет? Ты идиотка, Лаура!» — она винит себя. Винит за то, что даже не звонила Маше. Винит за то, что сделала ей невыносимо больно. Винит за то, что больше не сможет видеть еë радостную улыбку, не сможет видеть еë искрящиеся глаза, когда Лаура берет выходной в агентстве, не сможет видеть и слышать еë ворчание с утра, когда она спала лишь пару часов, а съемки не могут отложить. Она больше ничего не сможет… Слезы капают одна за другой и лишь за пару секунд превращаются в реки отчаяния. Сердце сжимается с неистовой силой, стараясь и вовсе исчезнуть, чтобы не терпеть эту нагрузку. Слезы душат, а вздохнуть она не может. Бьется в истерике, разрушая все на своем пути, потому что не знает, как дела у еë ангелочка. Они обе держатся в тот вечер и в три последеующих тоже. Не берут в рот ни капли спиртного, но агрессия плещется через край, вымещаясь на дорогущей мебели. Вот только агрессия спровоцирована не гневом, а страхом, что все так и останется. Они обе стараются заглушить боль работой, но она глушит их. Создает невидимую оболочку, в которую загоняют все их мысли и дурные предчувствия. Чрезмерное количество работы не помогает впервые…

***

Маша пишет ей сообщение в пятницу утром. Открывает диалог, а в голову острыми коготками впиваются воспоминания. Последнее сообщение с сердечком от Лауры снова вскрывает раны, и без того не зажившие. — Мне нужно отдать тебе худи… Ты оставила… — да, вот так просто. Никакого приветствия и привычного вопроса о самочувствии. Каким оно может быть? Отврательным? Вряд ли оно вообще есть. Ответ следует незамедлительно, будто Лаура сидела с телефоном в руках, ожидая когда блондинка начнёт печатать. Так и было на самом-то деле. — Я заеду сегодня вечером, заберу. Отдам тебе серьги. Ты оставила… — эти гребаные троеточия взваливают на себя всю недосказанность, будто разблокировывая воспоминания.

***

За окном идет снег, а черный Lexus Лукиной паркуется во дворе. Маша вздрагивает, когда слышит, как заглушается мотор. Она выходит из коридора в миниатюрном белом платьице чуть выше колена и тапочках. Появляется в прихожей, трепетно прижимая худи к себе, когда Лаура заходит в их квартиру. Маша старается судорожно в последний раз вдохнуть манящий аромат духов, и голова кружится от едва позабытого запаха любимой. — Я пройду? — вопросительно спрашивает Лукина, не зная как отреагирует Маша. Хочется верить, что она не очерствела к ней. Третьякова сдержанно кивает и уходит в зал. Лаура медленно разувается и снимает пальто, проходя в гостиную, где возле окна стоит Маша. Лукина инстинктивно сжимает в руке бархатную коробочку с серьгами. — Ой, прости… — Маша отвлекается от созерцания вида из окна и поворачивается к Лауре, стоящей возле дивана. Между ними журнальный столик, да и пара метров. — Забыла, — она молча протягивает несчастную ткань шатенке, а пальцы на мгновение соприкасаются. — Возвращаю, ты как-то забыла их… — Лаура раскрывает ладошку, на которой мирно покоится красная бархатная коробочка. Кажется, именно такие используют, чтобы сделать предложение. Они обе прекрасно помнят тот день. В эту секунду вязнут в воспоминаниях, как Маша утром забыла их надеть, опаздывая на ужин с Лаурой. В тот вечер она предложила им начать встречаться официально. — Лаур… — тихо зовет Маша, — попрошу тебя только об одном. — Глаза начинают непроизвольно слезиться, — скажи мне четыре слова, пожалуйста, — с губ Третьяковой срывается горькая усмешка, и она дает волю слезам, которые тихо скатываются по мраморному лицу. — Скажи, что не любишь меня… — фраза рьяно слетает с губ Маши, и она задерживает дыхание, ожидая ответа как смертной казни. Лаура судорожно вдыхает воздух. Понимает, что это тот самый шанс. Шанс все исправить, прижать Маню к себе, зарыться носом в еë шелковистые волосы и черта с два отпустить хоть когда-нибудь. — Какого черта ты молчишь? Скажешь хоть что-нибудь? Или настолько тебе уже плевать на мои чувства? — у Маши, похоже, начинается истерика. Тело пробирает дрожь от ожидания, а руки трясутся, ведь худи теперь лежит на диване, заботливо положенное туда Лаурой. — Маняш, дай мне минутку, только успокойся, умоляю тебя. — Лаура в один шаг подходит вплотную к Третьяковой, сжимая еë руки в своих. — Знаешь же, как я переживаю, когда ты расстраиваешься… — это предложение было сказано зря, очень даже зря. Лаура и сама не может сдержать слёзы. Они медленно стекают по щекам, оставляя горячие следы. — Знаю? Может, тогда бы ты не оставляла меня? Или ты думала, что не расстроишь меня, если бросишь? Ты хоть понимаешь, какого мне? — Маша резким движением выдергивает свои руки из хватки Лауры, но не отходит. Не делает ни шага, ни малейшего движения, ждет, когда Лаура наберется смелости, чтобы полоснуть кинжалом слов по еë израненному сердцу. — Я… Маш… Я… — она не может больше ничего сказать. Язык не поворачивается солгать ей в лицо. Лаура осторожно протягивает свои руки к ладоням Маши и улыбается, не смотря на слезы, когда Третьякова не отдергивает их. — Ангелочек мой… Маняш, я… Я люблю тебя! — выпаляет Лукина одном дыхании, улыбаясь во все тридцать два. И на душе вдруг становится так спокойно и правильно, что она не может не радоваться. — Я не смогу без тебя. Я страшно сглупила в этот понедельник. Спряталась за какой-то дурацкой причиной, даже не знаю почему. Может, я просто не хотела проснуться одним осенним утром в одиночестве, досадно осознавая, что ты ушла, что я тебе надоела… — Лаура больше не могла сдержаться. До Третьяковой донеслись громкие всхлипывания и судорожные попытки втянуть воздух. — Родная… — слетает с губ за пару секунд. — Никогда бы я тебя не бросила, ты же знаешь. Мне безмерно повезло, что ты у меня есть. И эти десять лет разницы мне не кажутся даже жалким намеком на причину, по которой мы должны расходиться. Вообще, не существует причины, по которой мы можем разойтись. Ты слышишь? — Маша касается мокрой от слез щеки Лауры. Обжигает холодными кончиками пальцев и заставляет поднять голову. В бездонном океане теплится надежда. — Мг, — судорожно кивает Лукина, задыхаясь от волны слёз. Она прижимается к Маше, стараясь раствориться и выветрить ту боль, что так неосторожно причинила. — Ну, всё, всё, любимая моя, все в порядке, да? — Маша трепетно гладит Лауру по спине. Только сейчас она осознает, насколько тяжело было Лукиной, что она позволила себе такой всплеск эмоций. — Я люблю тебя, Маш, люблю… — Лаура совсем как прежде зарывается в волосы Маши, вдыхая аромат кисловатых яблок и молочного шоколада. Не сдерживает улыбку, совсем как прежде. Они ещё долго простоят так в своей квартире, слушая дыхание друг друга, а после зароются в теплый плед и включат какую-то мелодраму по телевизору. Лаура наденет то самое худи, потому что продрогла, а после еë к себе прижмëт Маша, давая необходимое тепло, любовь, заботу и спокойствие, касаясь шеи шатенки своей сережкой, некогда оставленной в квартире Лауры. Вот только как прежде у них больше не будет. Будет намного лучше. Будет идеально. Ведь, если захотеть, то все можно исправить…