Dazzling light

Вместе с солнцем в комнату врывается мороз: бьёт шторы лопастями, треплет уголки диванных подушек, проезжается по плазменному экрану телевизора. Озорной, как оживший снежный дух, он пляшет под встроенными лампами и заливисто смеётся в уголках оконной рамы, невесть чему восторгаясь, невесть чем тишину заглушая. Метели улеглись, но крепкий снаружи холод, бодрящий; Ёсан кутается в свою безразмерную худи, даже натягивает капюшон, покрываясь мурашками до самой шеи — он не любит минусовые температуры, но вынужден в них существовать. Пробирает до костей лихая зима, играется в нервах, путаясь в них, точно в паутине, и в затылке сразу становится легче, пустее. Снаружи город волнуется, искрится. Белая насыпь на открытых частях балконов и подоконниках, гораздо ниже — автотрасса, мигающая разноцветными крышами автомобилей. Серебристая россыпь по тротуарам, уже спешно подметаемая городскими службами. Всего двенадцать утра, время, когда нужно жить, каждым мигом дышать. Ёсан вдыхает глубоко — чихает, так щекотно становится в лёгких. Иней кроет теперь ещё и изнутри, и хочется снова форточку прикрыть, но он терпит. Надо хорошенько проветрить пространство. Скоро оно начнёт пахнуть немного иначе. К запахам Ёсан никогда не был особо привередлив. И в то же время обоняние у него развитое, если не сказать нечеловеческое — малейшие нотки присутствия он ощущает за метр, это частенько становилось предметом шуток среди друзей. Хонджун вообще как-то подарил прищепку: мол, хватит нос морщить, не так уж от меня краской несёт — а сам перепачканный весь, пальцы в акриле. Уён смеялся и называл его «хён-замарашка», даже в контактах переименовал, пока Сонхва выискивал под боком, каким тапком запустить, левым или правым... Ёсан всматривается в сахарные высотки, уходящий вбок корпус многоэтажки, улочку внизу, ровную, как школьная линейка, без малейших перехватов. Хороший ракурс для фотографии, но снимать не хочется. За телефоном Ёсан тянется для другого: проверяет время. Новый сосед, если он пунктуальный, должен скоро уже приехать. Это чувство... странное. Острая мордочка любопытства едва вскидывается откуда-то из глубины ёсановой души, дёргает носом, как неприрученный лисёнок. Но, в общем-то, Ёсан не особо переживает. Разве что чуточку нервничает — с непривычки. С новыми людьми знакомиться всегда давалось с трудом; Ёсан неконфликтный, тихий, только ему нужно время, чтобы себя пересилить и пойти на компромисс хоть какой-то. Это Уён обычно подстраивался под чужой комфорт, притирался острыми углами или разворачивал многогранные фигурки на себя. Ёсану не так просто. Он замкнутый и неразговорчивый, и обычно людям такие не нравятся. Впрочем, у него и нет цели понравиться. Ёсан бы и не соглашался, подсели к нему Хонджун кого угодно, но единственная зацепившая фраза сыграла свою роль: «Там трудные обстоятельства. Обратно не вернуться, а крыша над головой нужна». Ёсану подобные обстоятельства знакомы слишком хорошо, чтобы игнорировать. Может, это его экстраверты покусали, но закрыть глаза Ёсан не мог. Новый сосед... Если всё так, как хён говорил, и там правда сложная ситуация, вряд ли сосед будет доставлять проблемы. Да и сложно представить, какими проблемы могут быть. Ёсан опирается запястьями на подоконник, морозит кожу, венки под тканью напрягаются. Дыхание на стекле остаётся облачком тепла. Тёплое, всё ещё. Ёсан прислоняется лбом и широко раскрытыми глазами смотрит наружу. Там холодно. Очень. Осень закончилась как-то внезапно, сразу пошёл снег, а до Рождества ещё слишком долго, чтобы любоваться гирляндами — мегаполис чистый, неискушённый. Припорошенный, точно поседевшая с внезапности старушка. Юноша отворачивается и пытливо вглядывается в недры комнаты: гостиной, для посиделок семейных или с друзьями, для учёбы и просмотра сериалов. В этой квартире часто прохладно: батареи не работают нормально, сколько бы ни жаловались жильцы. Новенькому придется привыкнуть. Запастись кофтами. Скинуться на чай. Ёсан привык рассчитывать бюджет только на себя, но у них здесь на двоих одна кухонка, продукты общие. Если сосед будет нормальным. И не слишком холодным. Хотя, опять же, какая Ёсану разница. В конце концов, вся его жизнь — сплошное привыкание. Это не особо грустно, просто обыденно. Ничего выдающегося, точно Ёсан с жизнью пришли к компромиссу: всполохов ноль, цветогамма ровная, без внезапных колебаний. Так спокойнее, да и дышится без кашля. Может, поэтому ему сейчас любопытно. Может, у Хонджуна есть коварный план, просто Ёсан не в курсе. Может, всё вообще в этой реальности его любит и ненавидит одновременно, так, что приходится мириться с присутствием Ёсана и приспосабливаться к нему, как приспособился он. Звонок в дверь — похоже на птичий гомон. У будильника, кстати, тоже похожее звучание, хотя оно больше напоминает крики умирающей чайки. Ёсан не меняет: привык просыпаться под барабанные перепонки разрывающие трели. Столько лет уже. Он ценит постоянство — ну, или не желает лишний раз тратить ресурсы. Ёсан экономный. Он хранит то, что имеет, и напрасно не расходует. Юноша скользит в сторону коридора: походка у него что кошачья, не ощущается, пол даже тени не успевает следом вбросить. Бесшумно приникает к двери, распахивает без предварительного фейс-контроля — Ёсан всегда открывает двери. На него ругались, мол, слишком ты доверчивый, но что такого? Плохие люди ему в глаза посмотрят и сами устыдятся, это хорошие ворчат. Уён хороший. И Хонджун, и Сонхва. Ёсан не так много человеческих имён помнит, чтобы быть благодарным, но хоть тут не плошает. Тянет дверь на себя. На пороге, взволнованно подрагивая — не переминаясь, не прыгая, но ощутимо волнуясь, — стоит новый сосед, и первой мыслью становится: «Ему идёт имя Сан». Потому что Сан — созвучно солнцу, а у Ёсана именно такое чувство возникает, стоит взглянуть на сверкающие лисьи глаза и ямочки на щеках, на растрепанные волосы и тонкие улыбающиеся губы — все еще волнуется, но с искренним, душевным дружелюбием, и Ёсану кажется, что он на порог пускает солнце. — Привет, — произносит гость, позволяя шторке тишины между ними медленно раствориться, не разбивая ее. — Меня зовут Чхве Сан. Хонджуни-хён должен был рассказать. — Кан Ёсан, — лаконично, не сухо, но без определенной окраски отзывается хозяин квартиры. — Рассказал. Сан протягивает руку, и Ёсан, несколько растерявшийся, отвечает тем же: и попадает в ловушку — Сан обеими ладонями его пальцы обволакивает, ойкая, что холодные, и несильно, но энергично потряхивает. Не похоже на его привычку, словно позаимствованная. Ёсан может понять. Он тоже многое перенял от другого человека, вот и различать научился. — Извини, что так нагрянул, — неловко хихикает Сан. Черные волосы идут ему, а лицо узкое, еще раз как у лисички. Сонм воспоминаний щекочет Ёсану затылок. Это почти забавно, но он не смеется, только склоняет голову, ожидая продолжения, и Сан продолжает: — Получилось, я совсем ничего не сказал о себе, но ты согласился принять, даже без вопросов. Такой хороший человек. — По словам других я скорее «наивный дуралей», — хмыкает Ёсан беззлобно. Отступает спиной вперед, чтобы новенький вошел. Квартира впускает в себя чужую жизнь, удивляясь, непривычная к переменам; ощупывает Сана со всех сторон, принюхивается, притирается. Пересчитывает его шрамы, травмы, метры окровавленных бинтов — все, чего Ёсан не видит, но о чем догадывается. Давая Сану передышку, он вслух поговаривает: — Ты друг Сонхва-хёна. — А, мы с Хва-хёном вместе занимаемся актерским, так что часто общаемся. И я... когда объяснил, он сразу отозвался. Лучший хён, даром, что тоже дурашка! — Сан хихикает. Глаза его при этом форму полумесяца обретают, смешливые, озорные, как у ребенка с полным карманом стащенных с антресоли конфет. Точно в этих конфетах заключено счастье мироздания, и Сан поделится, если правильно попросить. Или задание выполнить, или спеть. Детские шалости, безмятежное веселье. Это немного кружит голову, Ёсан прикусывает губу. У нового соседа из вещей — чемоданчик на колесах, светло-голубой, в тон футболке под серой джинсовой курткой. И рюкзак за плечом, пестрый, похожий на вещицы из индийских домов: Ёсан видел в фильме. Сан почти одного с ним роста, и ему тоже около двадцати двух-трех, и он очень худой, почти на грани: ноги стройные, узкие бедра, талию можно обнять одной дланью, кажется. Ёсан не всматривается, у него в привычках числится замечать детали. Мелочи могут о человеке больше сказать, чем все на свете анкеты и социальные сети. У Сана искусаны губы и едва виднеется царапина под левым глазом. Его, кажется, ударили. Достаточно давно, чтобы прошёл синяк, только царапина зарасти не успела. Ёсан отводит глаза. Ему не грустно, давно уже: жизнь бывает крайне жестока. Сан лучится ей вопреки, и это уже о многом говорит. — Здесь две комнаты, — начинает объяснять хозяин: надо же в курс дела ввести. — Спальня и гостиная. Если хочешь, можешь спать... — Все хорошо! — так и подпрыгивает Сан. — Я и в гостиной посплю! Коврик найдется? — Диван будет получше, — прыскает Ёсан. Живость реакций, под потолками прыгающая безмятежность. Зима покалывает со спины и тянет холодом по полам, Сан скачет с пятки на пятку в тонких носках с принтом-ананасами. У Уёна были похожие, забавно. Где-то в далеких шкафчиках. Если Ёсан их не сжег. — Диван — вообще замечательно! — прикладывает к сердцу ладонь Сан, и становится понятно, почему он на актерском: такому таланту лучше не пропадать. — Ёсан-а, ты настоящее спасение, вот серьёзно! Не знаю даже, как благодарить... — Не стоит. — Ёсан хмыкает: быстро новый знакомый перешёл на панибратство. Ну, не так уж плохо. Просто обычно люди замедляются, притормаживают: мистер Кан такой холодный, замкнутый, не похож на общительного человека, чего лишний раз к нему обращаться ласково... Чего вообще обращаться, а Ёсан и не настаивает, он редко улыбается и по большей части взором устремлён в себя — как кажется. На деле — в детали вокруг, паутинка взаимосвязей, случайные колебания воздуха и цветов. Сложно быть тихим: тебя считают айсбергом. Сложно быть громким: тебя считают раздолбаем. Два полюса, а золотая середина искренней не бывает. — Я готов помогать! Стирать, штопать, готовить. И оплачивать счета! Это твоя квартира, Ёсан-а? — Моя. — Проглатывается объяснение деталей. Он головой качает в такт порыву ветра снаружи, что лохматит занавеску и сметает серебро с подоконника: — Оформлена на меня. Коммуналку и пополам делить можем. И стирать я умею. Вот от еды не откажусь. Сан резвой ланью скачет на кухонку: та соединена аркой с общей комнатой, а потому почти что одно помещение. Сан действительно на лань смахивает: тонкий, как тростинка, худой, глаза блестящие. Полон жизненной силы, энергия в дыхании, не то что в жестах банальных. По венам течёт разбросанный энтузиазм, отголоски улыбок в ровных арках зрачков. Ёсан платиновым лисёнком вослед продвигается, наблюдает с порога, как Сан хлопочет по ящикам: открывает, закрывает, принюхивается и присматривается. Привезённый в новое жилище кот. — Ты, Ёсан-а, человек контрастов! — хихикает он, деловито подпрыгивая, чтобы дотянуться до верха ящиков. Стягивает оттуда сто лет назад забытое полотенце, вертит в шустрых пальцах. — Полки почти пустые, а что есть — то дорогое, диетическое. — Разбираешься в диетах. — Не то чтобы. Пытался как-то мышечную массу набрать, — Сан щипает себя за бок. В объёмном свитере плохо понятно, но его рука сокращает почти треть мягкой ткани, сворачивается пластом недосказанность. Сан говорит бодро, его веселье воздушное, ненаправленное, размывается под карнизом бывалыми привычками. Ему будто всё равно, чему и кому радоваться, потому и Ёсан, непривычный к общению, не чувствует дискомфорта. — Как видишь, не сильно получилось, ха-ха. Оттенок немного другой. Наверно, это его задевает. — А эти штуки знаю, советовали для спортсменов... Ты спортом занимаешься, Ёсан-а? — Танцую иногда. Это — просто привычка. — Взгляд покорно цепляется за линейки продуктов, рекламные надписи. Они не очень броские, они даже дороговаты, только Ёсан не видит смысла искать другое питание. Ему всё равно, какой компании рис покупать. Берёт то, что видел дома. Это Уён отвечал за закупку продуктов, мотал часами по гипермаркетам ради одной-единственной травки, без которой, мол, индийский бирияни невкусным выйдет. Сопротивления своему рытью в ящиках Сан не встречает, так что ещё больше довольством лучится. Он обыскивает все закоулки, тщательно изучает содержимое холодильника. — Мне можно всем этим пользоваться? Правда? Вау, да ты добрейшая душа! — на миг создаётся впечатление, что Сан вот-вот заплачет, нездорово подрагивают уголки губ, когда они растягиваются в улыбке. Тонкой, похожей на осенний листочек. Ямочки милые. У него запоминающиеся черты лица, Ёсан уверен, что быстро начнёт узнавать в толпе. — Осваивайся. Здесь всё можно трогать. — Что, даже нет запретного крыла? — «Дисней» любишь? — Смотрел их мультики кучами, — Сан смеётся. Его голос похож на детский лепет, на утренние трели птичек в лесу: не чрезмерно, но по-своему очаровательно. Обаятельный человек. Давно Ёсан таких не видел. — Мой друг их обожал, особенно всякие про принцесс, а я же не мог оставить его в одиночестве. У него даже прозвище «принцесса», как тут сопротивляться? Всё-таки для Ёсана самым подкупающим будет не улыбка, не приветливость человека. И даже не ощутимое свечение, на которое он всегда отликается, чувствуя доброту человеческую так же, как мышонок чувствует спрятанный сыр. Именно это — как меняется тональность, стоит заговорить человеку о ком-то для него дорогом, как вспыхивают фейерверки в каждой чёрточке, вдохновлённой глубоким чувством. Ёсан, наверно, вечность может слушать, но когда рассказывают о друзьях — готов и дальше вечности. Он позволяет Сану осваиваться, не особо препятствуя. Предлагает самому уже устроиться: Ёсану пора на работу, это только на учёбе выходные, а так надо же оплачивать квартиру. Сан выпытывает адрес цветочного, где Ёсан трудится на полставки, обещает заскочить за учебниками, и на правах трудящегося человека владелец квартирки улепётывает в спальню. Переодевается, причёсывается. Тихий дом, обитель одиночества. Оно вросло под кожу, оно с тенью Ёсана слилось и растаяло в его костях, заменяя цикличность дыхания. Оно не ранит, только находится в ним и в его времени. Мерное тиканье часов, шелест бумаги, когда готовишься по конспектам к следующей проверочной, щекотка холодов из-за форточки. А теперь со стены бархатистые шаги — Ёсан не привык. Чуть вздрагивает, пытливо прислушиваясь, и квартира прислушивается вместе с ним. Сан легонько под нос насвистывает мотив песенки про чёрного кота. Вещи разбирает, раскладывая в отведённом небольшом комоде. Шуршит застёжками, молниями, лязгает канцелярией. Звуки. И странно, и забавно немного; Ёсан сам себе головой качает. Дом никогда ему не казался пустым, но отчего же именно в этот момент возникает чувство наполненности? Непонятно. А ведь хёны часто оставались в гостях, особенно в первое время. Пока Ёсан не вытуривал из за границы логова, аргументируя тем, что он умный парнишка и ничего не сотворит, если любимые старшие друзья поспят в своих кроватях, а не на диване. Они приличные, правда. Не милуются под чужим кровом. Но выдержку чисто по-человечески жаль, вот и Ёсан проявлял великолепную тактичность, отсылая их восвояси. Сан хорошо свистит. Почти музыкально. Надо будет попросить пару уроков, давно хотелось. Ёсан застёгивает рубашку и достаёт из шкафа плотный кардиган. Сегодня в магазине будет холодно. * Ёсан всё делает словно в беззвучном режиме, когда громкость гаджета до минимума занижаешь. Он быстро и неприметно собирается, и когда Сан выныривает из гостиной в прихожую, попрощаться, как приличный сосед, его спаситель и герой всея вселенной уже успевает испариться, мягко прикрыв за собой дверь и напоследок щёлкая в замочной скважине ключами. Ключи, которые он оставил Сану, забавные: покоцанные все, точно ими жонглировали, частенько роняя на пол (и под газонокосилку), с брелком-тыковкой с уклоном в хэллоуинскую тематику. Сан вертит их на пальце, прежде чем положить обратно в ключницу — корзинка на краю тумбочки. Это даже мило. У Ёсана вещи простые, без изыска или, наоборот, скудности, но детали оказываются внезапно прелестными: брелок на ключах, самодельный пин на сумке в виде какого-то белого... человечка? зверька? С цветком на голове и весело раскрытым ртом. На кухонных прихватках точно в насмешку нарисованы кофейные зёрна, хотя никакого кофе в квартире не обнаружилось. На подоконнике крохотная ваза с искусственными цветами — белыми, на длинных стеблях, прекрасно сочетающиеся. Подобраны хорошим вкусом. Ёсан флорист, верно? По крайней мере, подрабатывает. Он знает толк в растениях. Белая сирень, даром, что искусственная. Сан присаживается напротив подоконника на корточки, кончиками пальцев опирается в прохладный материал и разглядывает вазу на одном с ней уровне. Почему же цветы ненастоящие? Ах, если Ёсан учится, он, наверно, не успевает следить за домом. Хотя здесь довольно чисто, всё равно отпечаток в воздухе чувствуется — будто здесь свои договорённости действует. Ёсан договорился с домом, чтобы тот не захламлялся. Интересно, как у него получилось? «Тут уютно», — думает Сан довольно, падая грузом костей и кожи на диван. Тот провисает незначительно, зато не скрипит. Хороший диван, явно нестарый. Вообще комната обустроена в светлых тонах, и пушистый ковёр на полу белый, и полки — на них островками теснятся события. Фотографии в рамках, стопки книжек. Сиротливые, участками. Паузы между ними выедены, хотя не кажутся выбивающимися из общей картины. Проглочены задумчивостью. Вот оно, это чувство — задумчивость. Квартирка неподалёку от центра города, но шума в ней ни грамма. Она тихая, погружённая сама в себя. Сан не чувствует дискомфорта, наоборот; после шумных тесниловок, после громких голосов и бесконечных рядов игровых кликов его уши буквально благословляют каждый миг тишины. Хоть и странно получается: вроде тихо, но не пусто. Даже покой этой крохотной обители кажется по-своему живым, в каждой вещи затаилось хрупкое дыхание. Бабочка со стеклянными крылышками. Кан Ёсан. Сан вертит головой. Его гложет любопытство, всякий сантиметр пространства хочется потрогать и попробовать на вкус. Так ребёнок, пришедший на незнакомую площадку, норовит лизнуть качель; отличие лишь в том, что Сану двадцать два, в этом возрасте к металлу языком не прилипают, а ему всё хочется — прыгнуть в сугроб, снегом укутаться, чтобы потом мама ругалась и грела окоченевшие ладошки в своих. Сан слушает тишину и думает, что вот вроде Ёсан ушёл — но нет, остался. Он здесь, во всём вокруг. Он настолько сроднился с местом, что место стало ему подражать. Чуть шутливо, но ласково. Нежно. Голубиное крыло, под которое забиваешься в желании поспать. Сану тут нравится. Телефон звонит без предупреждения, и Сан подпрыгивает на месте, ойкает — восклицание перехватывается ещё не согревшейся после морозной свежести комнатой и сохраняется, как в копилку опускается монетка. Его ещё только запоминают, ему стоит быть вежливее. Но Сан — любопытный кот, и ему нужно знать всё досконально. Он хотел бы отвлечься и исследовать новое место жительства, однако мир против — точнее, звонящий. Сан смотрит на входящий вызов, на отображаемое имя, на смешной эмоджи-пёсик рядом с ним, и вновь изнутри поднимается тягучее, липкое волнение. Ответить и хочется, и не хочется, и надо, и нельзя, и смешанные чувства пластами друг на друга налезают, лишая Сана возможности выбирать. Он обречённо вздыхает и проводит по сенсорному экрану. Мурлычет привычной интонацией в трубку: — Привет. Что такое? Сан не зря учится на актёрском. Пусть тошно применять навыки в повседневной жизни, иногда то единственным спасением становится — как, например, сейчас. Потому что у Сана немного трясутся руки, а голос тоже может подвести, и потому что он сам не понимает, что чувствует, разве что нервничает. Натянутость повисает невидимым, но вполне ощутимым канатом. — Привет, — отзываются с того конца троса улыбкой. Бойкой и пёстрой, как яркие летние тряпки на каком-то случайном базаре. — Ты... как? Устроился? — Да-а, Сонхва-хён пристроил к одному своему давнему другу. Он максимально тихий, ахах, но глаза сверкающие, как звёздочки. Сегодня думаю его расспросить, из какой галактики прибыл, а то больно блистает. Ещё и красивый что кошмар, представляешь? Чему-чему, а внешности отдавать должное Сан умел. Разумеется, он не оценивает по подобным параметрам человека, просто взгляд его профессиональный сразу указал на неоспоримую и чудодейственную Ёсанову привлекательность. Точёные, как с картины, черты лица, большие глаза светлее, чем у типичных корейцев, и эти осветлённые волосы, изящно спадающие ниже ушей, переходящие в пока короткий маллет на затылке... Прелесть. И у него родимое пятнышко на скуле. И самое трогательное: Ёсан изначально не прихорашивался как-либо для встречи гостя, он даже ходил в потёртой, растянутой одежде, не особо упираясь в презентабельность. Искренность подкупала. Сану всегда нравились честные люди. — После моего ежедневного шума тебе, должно быть, кайфово будет пожить в тишине! — смеются там, далеко. В оставленных просторах, в окружении завешанных плакатами стен. Игровое кресло, игровой компьютер. Низкий столик, заваленный барахлом, вешалки без шкафов, так, стационарные. Занавески из цветных лоскутков. Вечно разбросанные вдоль кровати носки. — Что, Сан-и, уже присмотрелся к новому соседу? — Ну что ты, — Сан улыбается, хотя уголок рта чуть дёргает. — Мы поговорили от силы полчаса, и он на работу ушёл. Занятой. Мы ровесники, по словам Хва-хёна, так что не будет проблем в общении. — Ты в такие моменты всегда стесняешься, — ворчит чужой и далёкий человек. — Ты смотри, если он не поймёт, что с тобой надо бережно и чутко обращаться, я приду и поговорю с ним по душам! И Минги захвачу, чего он сидит без дела и пялит в телевизор, скоро руки к джойстику прирастут! Из них троих вряд ли Минги легче. Если двое вовлечены непосредственно, то третий — косвенно и без полного осознания изнанки, перепутье растерянностью бьёт, не хочется осознавать трагизм ситуации. И принимать данность: по-прежнему ничего не будет. Сан, приложив к уху нагревающийся телефон, рассматривает белую сирень на подоконнике. Надо бы живую купить. Эта никуда не годится. — Передавай ему привет, что ли. — Чего сам не передашь? Он волнуется... Кажется, зря мы так с ним. — А как ещё, дружочек? — Сан хмыкает то ли горько, то ли весело: сам бы разобрал. Спускает с дивана ноги и поднимается. Нет, всё-таки сегодня квартирку изучит. — Ладно, у меня дела ещё. Не задерживайся допоздна, ты, душа тусовочная. — Хорошо тебе выспаться, Чхве Сан! Не забудь тепло одеваться, а то носишься по улице в одной куртке. — Пока, Юнхо-я. Сан отключается первым, точно лимит вдруг заканчивается, обрываясь на полуноте. Ладонь сама лезет в волосы — со лба откинуть, назад зачесать, чёрный шёлк сквозь пальцы. Всё нормально. Жизнь — странная штука, а Сан какой-то непутёвый, всё тропками окольными да через бурелом. Теоретически он должен был оставить это в прошлом, но как уж оставишь? Тем не менее, ему некуда бежать. Шар земной один-единственный, да и Сан слишком маленький и слабый, чтобы бросать полюбившийся город. И ведь Юнхо — не единственный тут человек, верно? Сан не одинок. У него по-прежнему есть Минги, хотя Сан не знает, как с ним разговаривать сейчас. И есть ребята с учёбы, и Сонхва-хён. Теперь вот новый сосед Кан Ёсан, со сверкающими глазами и кроткой полуулыбкой, приведением затерявшейся где-то в тонких аккуратных губах. Сан не против сейчас познакомиться с кем-то новым, найти нового друга. Немножко страшно разве что: вдруг Ёсан отвергнет? Он привык жить один. Сан не хотел навязываться изначально, но Сонхва так убеждал, так уверял, что Ёсан вовсе не будет против, наоборот... Сан разбирает вещи, раскладывает аккуратно. Письменного стола нет, будет заниматься за кофейным, но ничего страшного, ему не привыкать. Ноутбук вклинивается на второй, нижний слой столика, зарядники кочуют к удлинителю, протянутого к торшеру. Пробелы в полках быстро и ненавязчиво заполняются притащенными Саном книжками. Срок его обывательства не был обговорен, хотя точных рамок и не стоит. Судя по реакции Ёсана, «живи сколько хочешь», но не факт, что Сана не вытурят спустя уже неделю. Так что он расставляет всё компактно, в случае чего легко будет собрать обратно в чемодан. Сонхва-то приютил бы, да у него с Хонджуном одна студия на двоих и никак не заканчивающийся конфетно-букетный период. Сан не стал бы навязываться ни в коем случае, разве что уже планировал спать под дверями на коврике, как с улицы подобранный щенок. Ёсан действительно находка... Спасение. Маленький шанс от вселенной, почти что подарок на Рождество. «Возможно, я слишком нафантазировал, а ведь я его совсем не знаю. Окажется ещё, что он по ночам девушек в лесу режет. Или, что ещё хуже, любит мятный шоколад». Сан, улыбнувшись себе под нос, прохаживается вдоль подоконника, любуясь изморозью, и сворачивает к спальне. Это территория Ёсана, но, может, всего лишь взглянуть? Для общего ознакомления. Сану ничего не запрещали. Здесь всё можно трогать... Душа нараспашку. Наивный дуралей или как там он себя назвал? Забавный. И движения плавные. «Танцую иногда» — это где и с какой регулярностью? Сану любопытно, Сана грызёт интерес. Он приоткрывает белую дверь, проскальзывает внутрь, как просачивается через ситечко. Спальня Ёсана с ним ассоциируется на раз: не очень просторная, но компактная. Вещи по полкам, тумбочка с электронным будильником и календарем с Чимином, почему-то на прошлый год. Мебель в светлых тонах, кровать двуспальная, застелена плюшевым белым пледом, в который так хочется ткнуться щекой. Подушек несколько, грудятся дюнами, накрытые до точки. Кровать хорошо заправляется. Старательно. Комната вообще обитаема человеком бережным, в деталях проявляется. Хотя ручка на двери скрипит и норовит отломаться, остальное вполне чисто. Даже зеркало высотой во встроенный шкаф натерто до блеска. С другой стороны письменный стол, стопки листов и блочные тетради, учебники и куча бумажек для заметок. На вечный клей прикрепленная к стене пробковая доска: Сан останавливается напротив, приглядывается с любопытством. Ёсан любит такое? Хотя что-то здесь иное чудится, как призрак в туманное утро, потому что Сан вроде как в людях разбирается — и ему показалось, Ёсан не из тех, кто таскает подобные мелочевки. На доске же полароиды, случайные снимки, подвешенные на шнурках и лентах, фенечки из цветных нитей, воткнутые в поверхность значки с мероприятий. Здесь Ёсан. Сан узнает безошибочно, хотя сам удивляется: такое чувство, будто это другой человек. Но лицо то же, кукольно-изящные черты, хотя родимое пятно наполовину закрашено. И волосы другие: короткие, розовые, Ёсан так выглядит менее отстраненнее и еще моложе, сидит на ступени, подтянув к колену скейт... Скейтер еще? Сан спросит обязательно. Ему все еще странно как-то. Квартира с ним не играет, нет, это не нахальная ловушка, но все равно улыбается лукаво, предоставляя загадку: давай, найди ответ. Сан обходит небольшую обитель еще раз, хотя ничего не меняется. Разве что можно по кругу изучать фотографии на доске: тут не очень много людей, в основном одни и те же, Сан узнает не только Ёсана, но и Сонхва. На одном из снимков Сонхва и еще какой-то парнишка целуют Ёсана в щеки с обеих сторон, а он жмурится и явно мечтает слинять, на нем объемный красный свитер и праздничный колпак: праздник. Сан вздыхает. Во всем вокруг подсказки спрятаны, но, видимо, Чхве недостаточно умен, чтобы сразу опознать. Приходится вернуться в свою новую комнату, еще раз полюбоваться искусственной сиренью и сесть за учебу. Письменного стола нет, но кофейный вполне сойдёт. Это настоящий рай после месяцев жизни с Юнхо, там-то сплошь шум стоял, громко... Сан жестко тянет пальцем уголок глаза, растирая по чувствительной коже слезу. Глупости. Это не худшее, с чем можно столкнуться, и он переживет спокойно. Шаг за шагом. Учеба помогает отвлечься, хотя в тоже время Сан не может сосредоточиться. Первичная эйфория понемногу успокаивается, сменяясь вдруг нахлынувшей измотанностью, в которой Сану некого винить. Пора прекращать принимать все близко к сердцу. Пора быть человеком дела, а не только слова. Но как же неожиданно, непререкаемо он устал... Ёсан приходит, когда за окнами уже смеркается, и комната погружена в атласный полумрак. У Сана только на столике лампа работает — тоже начищенная, без грязи, только с наклейкой на серебристом боку. Не стали отдирать. Пожалели. Сану все еще непривычна тишина, и он подскакивает в хлестком восторге, когда в двери поворачивается ключ: дома будет кто-то еще! Сан выскакивает в коридор, и Ёсан чуть отшатывается назад, реагируя на чистом инстинкте. Сан не прикасается, стоит и лыбится, как дурачок. Ёсан слегка хмурится, точно самому себе задавая вопрос, но в итоге слабо улыбается в ответ. — С возвращением! — мяукает Сан, голосом управляя легче, чем собственной бренной жизнью. Спотыкается о не успевшее озвучиться удивление Ёсана, тушуется, пошаркивая краешком носка по теплому полу: — Извини. Ты, наверно, из тех людей, кому после работы хочется побыть в одиночестве, да? — За что ты извиняешься? — Ёсан поводит бровями. Идеально ровными, он, наверно, вечность их рисовал. Добавляет нейтрально, но и без капли негатива: — Не из тех. Я просто отвык приходить к кому-то. Чтобы встречали. Ты ел? Он показывает на пакет, который принёс с собой: из круглосуточного магазина. Рамён средней специйности, кола в литровой бутылке. Сан улыбается от уха до уха, ненарочно красуясь ямочками на щеках: о нём даже так позаботились, приятно. Они заваривают еду, усаживаются в гостиной на полу; Ёсан — спиной к дивану, Сан — напротив него, со стальными палочками в пальцах, всё ещё любопытный, как котёнок. Но разговоров мало, день был долгий; Сан устал, Ёсан недостигаем и погружён в какие-то свои раздумья. — Мне надо ещё поучиться, — сообщает Ёсан, поднимаясь на ноги. На нём спортивные штаны чёрные, по худобе ног рассчитанные, и заправленная белая футболка. Руки тонкие, но не женские; вены под светлой кожей, очерченные изяществом пальцы. Ёсан промахивается палочками — нет, грации в нём маловато. И всё же выглядит красиво. Почти недозволительно. И не то чтобы холодно — просто вдруг Сан понимает, почему в квартире так прохладно и всё замерло. Оно ждёт хозяина, весь дом ждёт хозяина — Ёсана. Только Ёсан не здесь. Он как будто где-то ещё ходит, а здесь лишь проекция лазерная, потому дом и не воспринимается до конца пробудившимся. Светлый силуэт скрывается в спальне. Сан слушает тиканье настенных часов, покачивая в такт подбородком, затем шаркает до кухни и наливает кофе. Раз уж Ёсан не пьёт обычный, может, ему нравится латте; Сан разводит по максимуму, на блюдце к чашке выкладывает сахар, отыскивает чайную ложечку. И замечает всё больше деталей, которых раньше не было — или они не спешили показываться на глаза новичку. Вот оно, да? Сан стучит самыми костяшками по двери, мычание согласия с той стороны — приоткрывает. Ёсан чуть сутулится, сидя за столом, перед ним схемы и стопки конспектов. Настольная лампа, ноутбук горит искусственным солнцем. Сан опускает чашку рядом, у локтя, и владелец дома вздрагивает на звук. Оглядывается, рассеянно пробегая тёмными, как ночь, глазами по лицу нового соседа. — Спасибо, Сан-ши, — отзывается он. Тонкие губы искусаны. Бальзам бы прикупить. — Не за что, — хихикает тот, — и можно просто по имени. А, Ёсан-а? Не засиживайся допоздна. Наверно, не очень вежливо говорить такое едва знакомому человеку, но в голосе Сана лишь искренняя забота, и Ёсан расслабляет плечи. Улыбается уголками губ и кивает. — Спокойной ночи, Сан-а. Его низкий тембр похож на гортанное кошачье мяуканье, и Сану кажется, что с таким голосом получались бы прекрасные колыбельные. И хотя Ёсан молчит, там, за стеной, в своей сумеречно-светлой комнате, пропитанной присутствием и беспечным дуновением наружнего зимнего ветра, его дыхание будто повсюду витает. Неуловимое, как морская пена. Шорохи, похожие на объятия. Интересно, тому, кто жил здесь до Сана, так же спокойно засыпалось? Смыкая веки при первом прикосновении к подушке, Сан решает: он спросит об этом, но позже. Тогда, когда выдастся момент. Для начала — узнать больше о самом Ёсане и этом доме, определиться, что ещё в жизни менять, потому что теперь менять заведомо очень много. Цикличная жизнь сделала новый виток, но теперь не по кругу, а спиралью взмывая ввысь, поймать бы убегающий конец; обо всём этом Сан подумает позже. В соседней комнате Ёсан в окружении ночи перелистывает исписанную страницу. Автоматический прогноз погоды на завтра обещает новый снегопад.