Dazzling light

Сан нервничает. Он не понимает, почему, ведь не происходит ничего особенного; и раньше, когда репетиции задерживались, Сонхва подбрасывал младшего друга до дома или куда-нибудь перекусить, если не имелось иных планов. Наверно, дело кроется в конечной точке их путешествия, и хотя Сану страшно любопытно, чем все обернется, он понемногу волнуется. — Ты сегодня неразговорчивый, — хмыкает Сонхва. У него широкий, мягкий рот, а голос низкий и похож на утробное мурчание большого плюшевого кота. Сана всегда поражало, как столь спокойный человек, сдержанный и олицетворяющий всю сущность поддержки, столь блестяще отыгрывает на сцене. Одна из суперспособностей Пака, помимо идеальной уборки и шитья, как раз эта магия перевоплощения. Секунду он заботливый хён, не позволяющий донсэну топать до метро, когда под боком есть сияющий чёрный джип, а в следующую уже хладнокровный граф забытого удачей поместья. — Таки снежно, а ты шины не сменил, — отшучивается Сан. Ему не хочется погружаться в размышления, так что просто щелкает замок ремня безопасности, Сан заглядывает в зеркальце над головой. Он сегодня, вроде, неплохо выглядит. Волосы немного в беспорядке, ладонью можно зачесать. И на нем сегодня любимое серое худи, и куртка джинсовая, на меху. — Вообще-то сменил, — без ноток обиды ставит перед фактом Сонхва. Он вглядывается в парковочные места, размышляя, как выехать, и позволяет другу включить подогрев сидений. Дыхание стынет в воздухе, но скоро станет теплее. — Это первое, что Хонджун заставил меня сделать. — За то, что ты его сразу начал в шарфы кутать? — Откуда ты?.. — Брось, хён, вы очевидные! — Настроение даже поднимается, и Сану хочется дразниться. — Вы как сто лет женатая пара, гармония в постоянных спорах. Хонджуни-хён ведь о тебе беспокоится. — Нам далеко до гармонии, — отстраненно отзывается Сонхва, плавно выруливая на дорогу, — но, возможно... Конечно, он беспокоится обо мне. Да и насчет шин был прав... Ты пристегнулся? Сделать воздух теплее? — Все хорошо, мамочка, поехали уже. Сан так и подскакивает на сидении; Сонхва оглядывается на него с беззлобной усмешкой и покорно поворачивает колеса в сторону магистрали. Что, собственно, «гармония»? Из своего небогатого опыта отношений Сан извлек, что даже совпадения интересов и ритмов жизни бывает недостаточно, чтобы установился полный покой. Это вообще какая-то несбыточная греза. Как из наивных женских книжек (на почве любви к которым, правда, Сонхва и Сан и подружились). — Вы говорили с Юнхо? — осторожно, с излишней трогательностью спрашивает Сонхва. Вроде и позволяет отказать в ответе, но сложно противостоять этим грустным щенячьим глазкам. — Ага. Он звонил, как только я въехал. — Хотя это было всего лишь позавчера, по ощущениям уже как вечность прошла. За сменившиеся календарные листочки Сан не почувствовал ничего, что отличалось бы от прошлого. Проводит ладонью по челке, разглядывая проносящиеся за окнами дома и в паузах между ними скованные инеем деревья. — Все нормально. Вроде и хочется поделиться гнетущим, но не представляется ни как начать, ни как продолжать. Что там, Сан сам не уверен относительно собственных эмоций, легче закрыться и промолчать. Сонхва не настаивает. Становится в очередь на перекрестке, поглядывает в зеркало заднего вида. В автомобиле пахнет вишней и парфюмом Хонджуна; мысль на секунду сумбурная — что Хонджун делал на сидении Сонхва, если у него нет водительских прав?.. Сонхва, на деле, та еще женушка. Хонджун сам его окрестил и поддразнивал пи любой возможности; Сонхва на это фыркает, только плотнее заворачивая пакет с завтраком или складывая очередную порцию поглаженных рубашек. Кто-то мог бы шутить едко, ехидничать и острить, но Сонхва не видел ничего зазорного в своих способах появлять заботу. К тому же, именно в таких Хонджун нуждался — суматошный, бродивший неприкаянным огоньком среди чужих болот, вечно забывающий по еду, сон и прочие базовые потребности. А мужчиной Сонхва быть не переставал вопреки сложившимся в обществе стереотипам; об этом он сказал однажды Сану в лицо, а Хонджун рядом отчего-то закашлялся и страшно покраснел. — Как тебе Ёсан? — как ни странно, тревога из голоса Сонхва никуда не исчезла, хоть и приобрела иной оттенок. Сан, смутно подозревая подводные камни, щурится пустынной лисичкой, однако хён смотрит только на дорогу и никуда более. — А как должен быть? — Ну, вы общались? — Времени не особо было. Да и мы знакомы всего пару дней... Вот будет часик свободный, расспрошу. Он хороший человек. — Рад, что ты это заметил. — Сонхва улыбается краешками губ. — Он очень добрый. Просто, понимаешь, недоверчивый... Из тех людей, кому сложно взять и с ничего с кем-то сблизиться. Терпение нужно. Со временем привыкает и сам идет на контакт. – Настолько хочешь, чтобы мы подружились? — поигрывает бровями Сан, но хён отчего-то серьезен, даже его глаза сверкают приглушенно. — Возможно, это лишь мой эгоизм, — едва слышно, точно обращаясь к самому себе, говорит он. Пояснять свои слова он явно не собирается, и Сан смиренно переводит взгляд в окно. Незатонированное стекло, пролеты городской суеты. Сонхва и правда одним из первых поменял резину. До того, как тротуары оцепенели под тонким слоем льда. Будто человек, надевающий коньки еще за бордюром катка, боясь поскользнуться. Если бы пришлось выбирать, Сан выбрал бы лето. Теплый воздух, тяжко дышащий в желанных тенях зной. Привкусы специй в танцующем воздухе, ленточки от подвешенных фонарей и играющие в высокой траве собаки. Ёсан похож на олицетворение самого снежного дня, как бы он на летней лужайке смотрелся? Сан вспоминает родной городок, затерянный среди горных лесов, с плохим интернетом, но прекрасными людьми. Ёсан бы там, наверно, улыбался. Не выходит понять, почему в голове так засел этот образ — волосы светлые, светлые глаза; Сан списывает всё на свое по привычке непомерное любопытство. Добрый, но недоверчивый. Это одним предложением — для Ёсана. Себя Сан бы лаконично описать не смог, у него вообще проблемы с самовыражением, примерять чужие маски в актерстве гораздо легче. Он доверчивый и тоже, кажется, добрый, хотя он скорее слабохарактерный. Мягкий. Вроде б шумный и ребячливый, но психика слабая. В детстве кому-то хватало скривиться на новую прическу Сана, чтобы тот полдня сидел в слезах; сейчас, когда ему уже за двадцать, живется иначе, но тоже недалеко ушел. Сан все еще неловко ежится, когда кто-то комментирует его внешность. Он не до конца уверен, что черные волосы ему идут. Может, стоило оставить осветленные. И он не знает, какая одежда на нем точно хорошо сидит, вот и таскает спортивные объемные вещицы. Прячется в них, как в теплый плед, и из укрытия наблюдает за остальными, с радостью пуская под полог, но с болью отпуская. Сан умеет принимать отказы, но каждый раз, когда человеку становится с ним скучно, испытывает приступы ужасного стыда. «Был бы я лучше — он бы не ушел». С друзьями Сану повезло, но даже их он боялся однажды увидеть с презрительными усмешками. Настолько мысли загрузили, что Сан не замечает, в какой момент автомобиль притормаживает. Сонхва паркуется плавно, без колебаний и без спешки, сосредоточенно сдвинув густые брови. Напоминает этим птичку из игры, хочется сходству хихикать. Сан выбирается первым, лихо отстегивая ремень и выскакивая в объятия мороза; тот сразу стягивает кожу на лице, бьет до румянца щеки, щелбаном по кончику носа. Сан фырчит, как осыпанная снегом лисичка, и кутается в воротник худи. Здание напротив вовсе не вселяет в него уверенности. Так-то обычный дом, жилой верхними этажами и отведенный под бизнес нижними, осыпающаяся покраска, косое граффити под самой левой рамой. Улица сама не узкая и не широкая, типичная городская улица, и окна на нее выходят типичные — только вот здесь прячется весна. Она выбивается пышной зеленью, красками разномастными из центра дома, где расположен флористический магазин. Не тот, где букеты стоят как обе почки вместе взятые, и не тот, где в пыльных вазах окончательно чахнут прекраснейшие творения природы. Другой – бойкий и очаровательный, за панорамными окнами — густые тона, как мастихином набросанные. Лианы декоративные, щекотливые вайи папоротников, рядами — ожившая оранжерея, цветы самых разных форм, мастей и оттенков, несущие разные имена и послания. Не витрина, а произведение искусства; Сан зачарованно разглядывает душу магазина, забывая даже про холод, пока Сонхва забирает из бардачка небольшой сверток и включает сигнализацию, легонько подталкивая младшего под лопатки. Ёсана становится видно лишь сейчас, через пару неловких шагов. Черные джинсы, заправленная белая рубашка с бейджем — строгой рабочей формы нет. Опрыскиватель в изящной почти до женственности руке. Ёсан сосредоточен, но не равнодушен, он рассматривает своих безмолвных подопечных и поверяет на наличие повреждений, поднимает глаза — замечает гостей, уже приближающихся к крыльцу цветочного. Именно тогда Сан впервые видит, как Ёсан улыбается. Не слегка и поверхностно, как прежде, когда согласен с мнением или находит что-то забавным, а по-настоящему улыбается — открыто и обрадованно, как получивший подарок ребенок. Верхняя губа тонкая, приоткрывает сверкающие зубы с чуть выступающими, как у котенка, клычками, и глаза сияют — чувствуется и за километры. Ёсан машет ладонью, опустив другую. Сонхва в магазин влетает широким шагом и сразу заключает друга в объятия. Краткие, правда, но жестом всеобъемлющим, и Сан, снова начавший нервничать, успевает лишь подивиться: у этих двоих настолько близкие отношения, вон с какой нежностью старший на младшего смотрит и с каким восхищением — обратный взгляд. Сан не претендует на знание Сонхва как человека, но у того вроде нет родных братьев или сестер. Если были бы, на них Сонхва смотрел бы так же, как сейчас на Ёсана. Это мило и немного смущает. Сан чувствует себя лишним, переминается с ноги на ногу. — Привет, Сан-а, — улыбается ему Ёсан. Конечно, не так обрадованно, но и без какого-либо негатива и не слишком равнодушно. Приветливо, все еще мило. Сан чуть расслабляет плечи, зеркалит симпатию. Только услышав ответ, Ёсан оглядывается на часы и обещает бежать собираться: его сменщица немного задерживается, отошла в соседнюю кофейню за ореховым латте. Он успевает переодеться, пока она не возвращается. За томительные минуты Сан погружается по уши в царящее вневременное лето; диковинные ароматы окружают маревом, сопутствуя каждому жесту, впитываются в кожу и оглаживают суставы. Свои недолгие двадцать с хвостиком годочком лет он думал, что флористические магазины — что-то вроде кладбища романтиков: прийти и умереть. Но здесь более чем всё живое; сочное, яркое. Пахнущее на все лады. И в то же время тихое, цветы не перебивают друг друга, не мешают друг другу дышать; Ёсан фантомом следует меж ними, бутоны склоняются к нему, как к эльфийскому принцу. Сменщица влетает в магазин, тысячу раз извиняясь. Она шумит за стойкой, повязывает фартук, пока Ёсан развязывает свой; Сонхва любуется лилиями и говорит Сану, что Хонджуну бы такие подошли. — Ему бы ярко-голубые, хён. Под цвет волос. — Голубые лилии? — из-за плеча показывается мордашка Ёсана, и это настолько неожиданно, что Сан замирает. Сосед впервые подошёл к нему настолько близко: почти чувствуется его аура — не сбитый цветочным аромат парфюма и орехового шампуня для волос. — Их не так сложно вырастить. Можете посадить у себя на подоконнике. — С нашими панорамными окнами они совсем замёрзнут, — качает головой хён. Сан и Сонхва — оба учились в Корее, в одной школе, но по обмену во время студенчества оба переехали в Штаты, а вот Хонджун, как и Ёсан (оказалось), изначально здесь выросли. Квартира Хонджуна почти в центре, в многоэтажке с видом на широкий проспект. У них панорамные стёкла и летом солнце заливает весь дом. Помявшись, в этот раз Сан садится на заднее сидение — но Ёсан внезапно тоже. В салоне витает лёгкий привкус вишни, Сан не знает, о чём говорить, чтобы не казаться скучным. Однако спутник в развлечениях и не нуждается; любопытно, чем будет заниматься в дороге Ёсан — поездки минут пятнадцать. Тот со спокойным видом смотрит в окно, причём не погружаясь: словно правда наблюдает. За городом, за тем, как пролетают очертания домов. Ёсан рассматривает фонарные столбы и уличных кошек, горожан в одинаковых зимних пальто и блестящие в дневном свете переходы. Он как ребёнок, которого посадили перед аквариумом; часы созерцания. Сонхва молчит, слушает музыку, Сан беззвучно включает игрушку на телефоне: забыл собрать ежедневные награды. Это глупо, но ему нравятся простенькие милые игры. В его вот котики варят супы. Заметен любопытный взгляд со стороны. Сан вздрагивает, смущённо втягивает голову в плечи, оправдаться пытается: — Это так, время убить… — Но Ёсан с возрастающим любопытством разглядывает, как белый котик стрижёт капусту, и в приступе смелости Сан спрашивает: — Нравится? Хочешь расскажу подробнее? Пока он объясняет аспекты игры и демонстрирует свою армию котов-суповарителей, а Ёсан с неожиданным интересом его слушает и уточняет детали, им обоим неведомо, как нежность перемешивается с печалью в улыбке Сонхва. Гипермаркет в объятии распахивает парковку, его улыбка — гигантская неоновая вывеска с названием. Ниже неё, к вратам, стекаются люди, как в горло ненасытного чудовища; их меньше, чем будет вечером, толпа не грозит с боков обтирать. Ёсан показывается из салона чуть уставшим, потирает глаза. Когда Сан становится рядом, их обдувает потоком холодного воздуха; теряется в волосах ещё не сформировавшимися снежинками и пощипывает губы. — Ёсан точно не составил список, так что это сделал Хонджун, — сообщает Сонхва. Он ставит блокировку на автомобиль, убирает ключи в карман, ещё раз проверяет остальные на наличие кошелька. Ёсан со смешливым «хехе» почёсывает затылок, говорит с лёгкой улыбкой, обращаясь к Сану: — Иногда мне кажется, что они с первого мгновения меня усыновили. Хотя, пожалуй, не иногда, а всегда. — Я не подписывался на детей в двадцать четыре, — ворчит старший, направляясь ко входу. — Ещё и таких бедовых. — Просто признай, что не смог устоять перед нашим очарованием, хён, — мурлычет Ёсан и следует за ним. Сан потряхивает головой: на языке беспокойно вертится нечто блестящее и сухое, как осыпавшийся глитер, но не получается поймать. — К сожалению, не смог. — Разворачивая список, Сонхва одновременно тянет Ёсана за край щеки. Мягкая кожа. — Когда ты в последний раз продукты проверял, Хехемон? — Сан-а имеет что-то против чипсов? — Сан-а ничего не имеет против, — ввинчивается в разговор Сан. Тем более что оба спутника включают его в общение слету, не обделяя вниманием. — Но я и готовить умею, если что. — Это прекрасно, потому что я — нет, — Ёсан зевает, на секунду мелькают клычки. — Я могу посуду мыть. — А вы быстро быт наладили… — Так а почему бы нет? Они берут большую тележку, играют в «камень-ножницы-бумага», чтобы определить, кто её повезёт. Роль выпадает Ёсану; юноша без пререканий берётся за жёлтую перекладину, толкает от себя грохочущую помощницу. В списке столько всего, что если по отдельности брать — годы уйдут, Сан и не задумывался, что может столько пригодиться. — Ёсан умный мальчик, но в облаках витает часто, — жалуется Сонхва тоном обеспокоенной матушки. — В быту рассеянный очень. Так что приходится приглядывать, всё ли по дому есть. Он критически рассматривает две головки брокколи, сравнивает между собой. На взгляд Сана — одинаково зелёные и омерзительные. Овощной отдел утопает в зелени, от салатового до насыщенного изумрудного; на холодных полках обдуваются морозом побеги лука, в центральные корзины горстями вывалены картофелины и мытая морковь. Ёсан стоит, облокотившись на тележку, за пределами «рая витаминов», пока Сан выполняет близ Сонхва функцию вешалки: ему на руки сваливаются две упаковки огурцов, тщательно проверенная на мёртвые листочки капуста и один внушительного размера кабачок. Ещё немного и всё повалится из рук, но пока Сан держит — а Сонхва не норовит останавливаться. — Так что, ты за него всё время закупался? — с трудом вяжется, что с взрослым парнем будет кто-то возиться долго, даже если Ёсан милашка и любимчик. — Нет. — Обычно длинные выражения Сонхва вдруг обрезаются и из просто мягких становятся почти тихими. — Раньше это делал другой. — Другой? — Его партнёр. Сонхва отворачивается к стеллажам, и зеркальная поверхность, наклонная над ним, отражает лишь чёлку, но не выражение лица. Сан молча смотрит в спину хёна. Не то чтобы он удивлён — и не то чтобы Сонхва и Хонджун общались только с другими представителями меньшинств, избегая гетеро. Но Ёсан внутренним радаром определён изначально. Однако здесь не в ориентации дело, в ином. Часть осколков собирается во фрагмент побольше. Пробковая доска, на которую Ёсан сам явно ничего не вешал. Количество кружек, которые давно никто не мыл. Этот незримый след — присутствие человека, которого здесь больше нет. Но это не всё, верно? Какая-то причина, по которой Ёсан так тих, по которой безразличие в его глазах стоит седым маревом. Спокойная безмятежность человека, который не идёт ни вперёд, ни назад, но и на месте не стоит — просто растворяется в каждом звуке, звоне кружки о кружку и шорохе срезаемых цветочных стеблей. Сан смотрит на Ёсана, его хрупкую спину и белёсые пушистые прядки на затылке. Сонхва отворачивается. В отражении на зеркальной стенке отдела заметно, как у него болезненно дёргается плечо — выбитое когда-то и с тех пор реагирующее спазмом на перемены настроения. — Сан-а, ты любишь клубничное молоко? — слышится со стороны. Сан поворачивается, проходит дальше. Холодильник оплывает полупрозрачным туманом и заставляет чихать. Холодно. — Очень. Но редко вижу в магазинах. Тут не Корея… — В этом всегда есть, — Ёсан улыбается. Его глаза поблёскивают, зеркаля продолговатые лампы над полками. — Давай возьмём большую. Ёсан делает много шагов для того, чтобы с соседом сблизиться. Хотя бы на той ноте, на какой достаточно комфортно жить вместе; интересы ив кусы, удобная громкость для прослушивания музыки, скорость уборки. Сан чувствует, словно старается недостаточно. Ёсану, похоже, всё равно. Но молоко он всё же предлагает взять на двоих. — Как давно ты живёшь один? — срывается с языка. Хочется дать себе по лбу. Они возвращаются в тележку, и Ёсан заботливо укладывает коробку рядом с ненавистной брокколи. — Около года. — А… твой предыдущий сосед? Сан знает, что услышит. Он помнит, как заканчиваются неловко-мрачные разговоры, как тяжело закрывается подъездная дверь. Помнит, как сложно раскладывать вещи, когда не умеешь делать это компактно, и как прошибает страх при мысли, что идти некуда, даже если пока не гонят. Самому бы поскорее сбежать. Сан помнит. Ёсан, наверно, помнит тоже, пусть и со стороны остающегося. Ёсан пододвигает тележку ближе к отделу с лапшой и направляется туда. — Он умер, — ровным, спокойным тоном. Сан не угадал. Светлая макушка Ёсана на фоне кричаще-ярких упаковок с рамёном выглядит нарисованной, будто он ступил на землю из комикса, где все выражения героев — просто текстовые окошечки, а не озвученные интонациями чувства. Потому пробковая доска и висит ещё, верно? — Даже не думай набирать готовую еду, — фырчит Сонхва недовольно, выхватывая из рук младшего друга целую стопку быстроразводной пищи. — Раз есть тот, кто будет готовить, лучше его по ингредиентам послушай. — Ты и так овощей взял, — ворчит Ёсан со слабым оттенком недовольства. — Вот и будешь в моменты голода морковку грызть! — Хён с непререкаемым видом забрасывает лапшу обратно на стеллаж. — Сан-а, будь добр, убери хоть одну бутылку колы. Газировка вредит почкам. Сан растерянно берёт бутыль на руки, не отрывая взгляд от Ёсана. Тот держится, будто ничего не произошло; никаких трагических признаний, никакого «я жил с парнем, а потом он умер, и теперь я один и не могу выбросить его вещи». Хотя судя по ощущениям — как раз и не произошло ничего. Озвучили правду. Факт из жизни. Смерть просто есть, такая вот аксиома, был у Ёсана партнёр — а теперь его нет. Лёгкие сдавливает и хочется окликнуть этого светлоокого юношу, спросить, допроситься, напроситься — да что угодно. Пусть лишь он не говорит так спокойно. Собственная проблема Сану уже не кажется большой, потому что... хотя, может, Ёсан и не любил его? Просто привычка? Бывает же так — живут люди бок о бок, а друг другом не интересуются. Чёрт разберёт, что в этой душе творится. Больно в рёбрах, но это ничего. А Ёсан доходит до отдела с хлебом, кутается в аромат свежей выпечки, как в знакомую меховую шкуру. В руках батон — тёплый ещё, с крепкой корочкой и мягкостью внутри, и не хочется отпускать из замёрзших ранее ладоней. Ощущение тоже знакомое, давнее. Из времён, когда Ёсана ещё держали за руки две другие руки — шероховатые на костяшках, крепкие, жилистые. Голос, что смеялся с мелочей по типу смешных названий у пирожных, фотографировал и скидывал хёнам, а потом нёсся к Ёсану делиться восторгом и набирал гору печенья, чтобы дома оно всегда было — потому что так повелось с детства. Этого человека рядом уже нет, а хлеб остался. Тёплый, аппетитный, ароматный, живые колосья в иной форме — в руках Ёсана. «И слойку с малиной, и слойку с малиной», — эхом отскакивает от плетёных полок, но Ёсан оглядывается — никого не видит. Да и вряд ли кто-то слышит ещё. В этом месте призраков не осталось. Остался только Ёсан. Он возвращается к тележке, и там двое людей. Не трое. Ёсан проводит ладонью по лицу, ладонь теперь хранит отпечаток хлебного запаха, всё ещё смешанного с цветочным. Сан улыбается, чуть неловко, изучающе — лисьи аккуратные глаза и робко порхающие ресницы. Он очень красивый, но словно зажимается в этой своей красоте, прячет голову в песок и боится услышать хоть что-либо связанное. Ёсан улыбается ему в ответ. Наверно, тоже неловко. Он редко улыбается с тех пор, как Уёна не стало.