isnt it lovely

Coolio — Gangsta's Paradise (feat. L.V.)       Я сижу на полу и поджимаю замерзшие пальцы ног от прохладного весеннего ветра, который врывается в наше раскрытое окно, особенно сильно ощутимый на контрасте с сошедшим с ума мартовским солнцем. Тебе же наоборот жарко — стоишь у стены в желтом прямоугольнике от окна, босые ноги шлепают по расстеленным газетам ритм, от чего те недовольно шелестят. Ты задумчиво осматриваешь свою работу, хмуришься, рот приоткрыт, дурацкая шапка из газеты съехала на самый затылок и совсем не прикрывает отросшие кольца кудрей.       — Неровно.       — Да и хуй с ним, Тэхён.       Ты мычишь слова песни и продолжаешь таращиться в слои краски на стене, лениво расчесывая грязными пальцами смуглый трицепс. We've been spending most our lives living in the gangsta's paradise We keep spending most our lives living in the gangsta's paradise       Я кошусь на маленькую JBL, которая валяется под пакетами и оттуда прямо по-гангстерски хрипит, и поднимаюсь на ноги, стряхивая прилипший к ступне газетный лист.       — Ладно, хуй с ним.       Ты стягиваешь с головы бумажный колпак и на ходу кидаешь его на пол, стягивая по пути растянутые треники, смешно подскакивая на месте.       — Оставь окна открытыми, когда уйдешь.       — Окей.       Я киваю и провожаю взглядом голого тебя, а ты шлепаешь меня ладонью по плечу и скрываешься в нашей отремонтированной ванной, которая уже больше не тюремная. Ты стал еще крупнее, как-то отъелся, а я, дай бог, только вернулся в свой обычный для двадцати двух вес. Разница между нами серьезная: я с каждым днем все больше и больше становлюсь похожим на своего отца, Юнги не устает мне об этом напоминать при каждой встрече. С другой стороны, что плохого в том, чтобы быть гвоздем? Мой отец всю дорогу был жилистый и сухой — хотя бы пузо мне не грозит. Tell me why are we so blind to see That the ones we hurt are you and me       — Ну хватит.       Я нахожу среди полиэтилена колонку и отключаю ее, она ухает как-то разочарованно, а квартира наполняется звуками льющейся воды. Я снова передергиваюсь от порыва ветра по голой спине и ставлю на плиту чайник, параллельно насыпая сублимированный кофе в твою кружку.       — Сегодня без учебы?       Я глухо угукаю рядом с душевой кабиной и прячу зевок в кулаке. Твой взгляд внимательный, хотя движения под душем стремительны — смываешь с темных волос пену и проходишься ладонями по торсу, стирая остатки геля, а я влипаю в твое тело взглядом, как змеи воды скользят по крутым изгибам мышц, теряются в черных волосах в паху.       — Я реально опаздываю, Чимин. — смотришь на меня и самодовольно ухмыляешься, а я вижу, как у тебя заметно тяжелеет там, где волосы, и я сглатываю, прежде чем открыть рот.       — Да я так, просто посмотреть. — слова приходят с запозданием, когда пауза с томно приоткрытым ртом затягивается, а ты снова усмехаешься и отключаешь воду, отжимая ладонями волосы.       Чайник на кухне начинает свистеть, я выхожу в коридор, отмечая, как спешно ты вываливаешься из кабины и на скорость начинаешь вытирать свои ноги, поднимаясь выше, и заливаю чашку кипятком. Ты проходишь мимо, нелепо балансируя на носках, лишь бы не вляпаться снова в краску, и останавливаешься у шкафа. А дальше у меня личное соревнование — успею ли я нарезать и собрать сэндвичи до того момента, как ты наденешь пиджак? Конкретно сегодня утро началось не с кофе, а с подъема в пять утра и покраски нашей комнаты. Сейчас почти восемь тридцать, и ты реально опаздываешь.       — Принесешь что-нибудь из магазина?       Я киваю и передаю тебе кружку, пока ты хватаешь бутерброд и откусываешь сразу половину.       — Сегодня как обычно возвращаешься?       Ты мычишь и хмуришься, пытаясь проглотить комок еды практически не жуя, запиваешь адски горячим кофе, от чего у тебя на глазах выступают слезы.       — Не, задержусь немного.       — Ладно.       Второй бутерброд уходит с тобой в руке, я смотрю, как ты летишь по ступенькам вниз, держа чемодан на отлете, и закрываю дверь, когда стук твоих туфель прекращается внизу. В квартире снова тихо, только новые окна с глухим гулом встречают весенний ветер. Он весело гоняет по полу газетные листы, белые стены слепят с ярким солнцем, что я даже жмурюсь. Белые стены — это стильно, так ты сказал, хотя у нас просто фантазии не хватило продумывать дизайн интерьера. Я усмехаюсь и прохожу вглубь квартиры, нагибаясь и начиная собирать с пола строительный мусор. Восемь тридцать пять утра, а впереди еще рабочий день. Главное не забыть открыть окна.       В магазине тихо, я разваливаюсь за кассой, закинув ноги на прилавок, перечитываю абзац в учебнике по маркетинговой стратегии уже в десятый раз, и все равно слова вылетают из моей головы сразу же, как глаза перескакивают на другие.       — Черт… — я шиплю и откладываю учебник, шумно тянусь и тру ладонями лицо.       Дешевый кофеаппарат плюется кипятком, а то, что из него выливается тонкой струйкой, даже кофе не пахнет, но меня это не останавливает. Я работаю в этом круглосуточном магазинчике уже почти три месяца в дневную смену. Без выходных, обеда и праздников. И, хоть платят немного, но работа совсем не пыльная. Если честно, я вообще теперь не понимаю, почему я раньше ни разу даже не попытался устроиться куда-то. Сидишь себе, чиллишь, отпускаешь редких посетителей, потому что основой поток клиентов приходится на вторую смену, когда жители района возвращаются ближе к ночи из центра и офисов домой. Принимаешь товар и раскладываешь по полкам и складу, в такие тихие моменты как сейчас — учишься, делаешь, чтоб ее, домашку.       С учебой все гораздо сложнее: вечерняя школа и все дела. Не могу сказать, что я в полном восторге, скорее наоборот, в тихом ужасе. Учиться тяжело, мозг сопротивляется, борется, я возвращаюсь домой ночью полумертвый — никогда не думал, что думать так тяжело. Ты надо мной ржешь, говоришь, что на моем лице начали появляться следы интеллекта, а у меня обычно даже сил нет на то, чтобы отреагировать — втыкаюсь лицом в подушку и отключаюсь до будильника.       Оказывается, быть достойным человеком нелегко. Если честно, у нас все равно совсем идеально не получается — большая часть продуктов дома и всяких бытовых мелочей стащена мной из магазина. У нас почти совсем нет денег, зато уже есть один кредит. Мы потратили его на новые окна и ванную, а теперь с трудом сводим концы с концами. Молодцы сосут концы. Почти вся зарплата уходит на оплату моего обучения, но зато через год я буду носить гордое звание бренд-менеджера, что бы это ни значило. Не то чтобы я уже отвык от бедности, просто в детстве все как-то переживалось проще, в детстве это не было непосредственно моей головной болью. Ты работаешь в каком-то офисе, куда тебя пихнули просто по знакомству один из твоих успешных друзей, ходишь в костюме и с чемоданом, даже не верится. Не бог весть что, зато честно. Ну, почти. У тебя тоже нет никакого образования.       Юнги работает в перевозках на своем минивэне, бурчит и пыжится, хочет открыть свое дело, и я вместе с ним, правда, просто пока все еще полный трындец. Он упорно продолжает жить в своей элитной квартире в элитном ЖК, хоть она и жрет больше половины его зарплаты. Не сдается и говорит, что это временные трудности.       Моего отца не стало тем летом, когда я сам сидел в камере. Он умер в тюрьме, так и не выйдя на свободу, а я ни разу его и не навестил. Не успел. Съездил месяц назад в соседний округ на социальное кладбище, нашел маленький столбик и очень долго думал. Так не стало у меня последнего члена семьи, молча. И чувство вины меня донимает до сих пор. Удивительно, что чем правильнее, оказывается, живешь, тем активнее становится совесть.       Мы с тобой не пьем, не курим и почти не ругаемся матом — нет денег. Показательно-образцовые мужики: из развлечений — баскетбол на площадке, да ремонт. Повышаем здоровье нации.       Чонгука с нами по прежнему нет. И эта боль хоть и притупилась, но так незначительно, что я даже этому рад.       Зато тени почти ушли, развеялись на периферии и перестали меня преследовать по ночам, я стал спокойнее. Привычка мерить шагами квадраты тоже ушла, я теперь либо спокойный, как удав, либо уставший, как пес — сам пока еще не разобрался.       Я слышу приближающиеся шаги и машинально откладываю учебник, поднимаясь на ноги. Посетитель замирает и не ставит продукты на прилавок, что заставляет меня поднять глаза и замереть в ответ. Взгляд — глаза в глаза, Сокджин ни капли не изменился. Стоит, мудила, щурится, тискает в руках чипсы и пиво. Альфа сканирует меня глазами и постепенно расслабляется. Сцена, как из немого кино, я ее не выдерживаю. Неловко откашливаюсь и смотрю на него исподлобья, как у этого шизанутого психа на лице начинает расцветать улыбка.       — Чимин… — тянет гласные, а я вскидываю бровь и опираюсь ладонями о прилавок.       — Сокджин?       И он смеется. По-дурацки так, словно кто-то стекло моет, жмурится и назад кренится. И от этого его дурацкого смеха мне тоже становится смешно и просто. Сокджин протягивает мне руку и спрашивает:       — Давно не виделись. Как твои дела?       Когда передаю магазин своему сменщику, за окном уже начинает потихоньку темнеть. Март подходит к концу, деревья и редкие кусты покрываются зеленым маревом, а на улице по-другому, по-особенному пахнет. Пахнет землей и чистым воздухом, что всегда меня поражало: откуда здесь вообще взяться чистоте? На улице уже даже вечером не холодно, я поднимаюсь вверх по своей улице, а ветер треплет мои волосы, забивается в легкие через открытый в улыбке рот, и я наконец чувствую счастье. Мне двадцать шесть, и я снова чувствую себя молодым. Солнце неспеша опускается к холмам, окрашивая небо в ленивые желтые цвета, на соседней улице уже включили фонари. Я поднимаю голову и смотрю, как уютным оранжевым светом светится наше с тобой идеально белое окно.       — Привет. — ты улыбаешься больше обычного, неконтролируемо скалишься во все тридцать два своей угловатой улыбкой, когда я захожу домой.       — Привет. — я лыблюсь в ответ, легко перенимая твое настроение, смотрю, как ты вытираешь мокрые от воды руки о штаны и забираешь у меня пакеты с продуктами.       Дома тепло и пахнет едой, а еще совсем немного краской. И дома пахнет тобой.       — Как день прошел? — спрашиваешь, а у самого голос звенит от напряжения и плохо сдерживаемой радости.       Этот звон проникает в меня, отдаваясь заведенными пружинами в ногах. Я скидываю кроссовки и прохожу в квартиру, следуя за тобой, а ты откладываешь пакет и становишься совсем рядом со мной. Ты здоровый, выше меня, смотришь мне в глаза и счастливо жмуришься, облизывая и прикусывая непослушные губы.       — Тэ?       Мне с тебя смешно, я глупо хихикаю и смотрю исподлобья, высоко загнав свои брови, пока ты находишь мои руки и сжимаешь крепко своими мозолистыми ладонями.       — Что случилось такое хорошее?       Ты закрываешь свои прекрасные глаза, впечатывая длинные ресницы в скулы, переводишь дыхание, а потом ухмыляешься и выдаешь:       — Я беременный.       У меня удлиняется лицо, я глупо открываю рот и таращусь на тебя, а сердце внутри у меня недоверчиво встрепенулось, прежде чем пуститься бешеным пульсом. Я шарю глазами по твоему лицу, ища какие-то ответы, а ты ржешь и мелко киваешь головой, дергая меня за запястья.       — Да-да, мы отцы!       — О-о, черт! — я задыхаюсь и медленно выдыхаю на стоне, вцепившись в твои плечи.       У меня глаза лезут из орбит, их щиплет, я хмурюсь, не в силах совладать со своими эмоциями, смотрю то на тебя, то куда-то вниз, на живот. Мне так хорошо, что даже больно от этого внутреннего внезапного обжигающего тепла, что топит меня с головой, я смаргиваю горячие слезы и смеюсь с тобой, чтобы через секунду испуганно закричать:       — О-о, черт! Тэхён, мы же нищие! Мы же нищие, Тэхён! — я трясу тебя в своих руках, вглядываясь в твое лицо, а ты беспечно хохочешь, сверкая двумя рядами белоснежных зубов, сгибаешься пополам от смеха надо мной так, что мне надо тебя удерживать.       Эмоции сменяются каким-то бешеным калейдоскопом, меня расслабляет твое спокойствие и счастье, мне кажется, еще чуть-чуть и у меня самого радуга пойдет через рот, я крепко прижимаю тебя к себе и по-настоящему готов молиться. Мои слезы мочат твою шею, мочат мне виски, я жмурюсь от избытка любви к тебе, благоговения перед тобой и даже не могу нормально дышать, у меня это получается с каким-то надрывом и стоном. Ты внезапно отстраняешься, берешь мои руки и кладешь их себе на живот. Он толком еще незаметный, ты словно просто стал шире. Ты опять ухмыляешься, смотришь мне в глаза.       — Прикол, да?       Я всхлипываю от твоей фразы и аккуратно сжимаю пальцы. Меня щемит от нежности и безграничной любви.       — Да, Тэхён, тот еще прикол.       Ты тянешься ко мне, бодаешь меня своими зубами, наверняка разбивая губу, целуешься, гогочешь мне в поцелуй. А мои губы на вкус, как соль, я прижимаю тебя к себе так крепко, что сводит руки, а ты валишься на меня.       — Так ты из-за этого так раскабанел? — вдруг вспоминаю я, когда ты отстраняешься от меня, прекращая вжимать меня в стол.       — Извините?       — Да не в этом смысле, а в том что… Ну ты… Да ты просто большой стал!.. — я тру пальцами глаза и обессиленно рычу, не в состоянии собрать в кучу слова, а ты накрываешь мне рот своей широкой ладонью, и от нее пахнет краской.       У меня расширяются глаза, я мычу в твою руку.       — Блять, ты же краской надышался!       — Да еп твою мать! Все в порядке! Главное, чтобы я себя хорошо чувствовал.       — И как мы его назовем?       — Не знаю. — ты жмешь плечами. — Может быть Чонгу?

The End