Ателье мадам La Morte

      В огромном зале с ионическими колоннами, который напоминал греческий Парфенон, при свете факелов в дальней части храма женщина в золотом платье вплетала такие же золотые нити в огромный гобелен. Голова её была накрыта капюшоном, а переливающаяся в дрожащем свете ткань скатывалась по спине, талии, обвязанной шёлковой верёвкой, бёдрам и растекалась по мозаичному полу. Наряд был расшит алой нитью, создававшей образы легендарных героических подвигов, безудержных празднеств и неудержимой любви. Широкие рукава скрывали руки до запястья. Свободными остались только кисти. Но пальцы, в отличии от богато расшитого убранства, кричащего о радостях жизни, были напрочь лишены кожи и плоти. Белые человеческие кости мастерски создавали вычурные узоры.       Сколько гобеленов было сплетено этими руками... Сколько узлов завязано... И сколько нитей обрезано...       Много лет она хранила молчание. Былая радость покинула её чертоги. Стены храма больше не озаряются солнечным светом, а в жертвеннике не горит благодатный огонь, пение и звон струн больше разлетаются эхом, развевая горе и тоску. Она никогда не перестанет ткать. Но яркие цвета в её работах появляются все реже. И сюжеты не отличаются разнообразием.       Так было долгие десятилетия. До сегодняшнего дня. Массивные двери распахнулись, впуская яркий искусственный свет. Быстрый мельтешащий топот лакированных туфель раздался в зале. - Госпожа! Госпожа! - Маленький жабообразный лакей в чёрном смокинге и с живой бабочкой на шее побоялся подойти к своей хозяйке ближе, чем на 3 метра. Стоя в её огромной тени, создаваемой десятком факелов, он, трясясь, полушёпотом сказал: - У нас небольшая проблема. - Мара не может решить? - сухо ответила Ткачиха, не отрываясь от работы. - Нет, госпожа. - ещё тише сказал прислужник. - Амортенция? - Нет, мадам... - Мортиция?! - спросила хозяйка, чуть ли не срываясь на крик. - К сожалению... Нет... - лягушонок в страхе опустил голову, словно предугадывая, что сейчас произойдёт. - Так что же там, смерть вас всех дери, происходит! - Ткачиха откинула нить, развернулась в поясе, описав плечами идеальный полукруг. Треск и хруст старых костей заскрипел в храме. Огонь очерчивал своим светом острые края её черепа, а в пустых глазницах чернела непроглядная тьма. Ткачиха вытянулась, став выше на добрых полтора-два метра, а затем наклонилась к лакею, выгибая спину дугой. Костлявой рукой она нацепила на переносицу очки, которые покачивались на цепочке, держась за шейные позвонки. Лягушонок дрожал от страха, не смея взглянуть госпоже в глаза. - Что. Там. Случилось? - повторила она спокойным, но жёстким голосом. Прислужник поднял боязливые глаза и тихо прошептал: "У нас неучтённая душа... Никто не знает, что с ней делать... Её нить... Не оборвана..." - И что? - грозным голосом спросила Ткачиха. - И её платье. Оно чистое, ни одного пятна. - И... - уже с небольшим интересом в голосе произнесла хозяйка. Лягушонку удалось наконец немного успокоиться. - А ещё оно полностью белое... Абсолютно. Ни шва, ни стежка. Чисто. И покрой... Она в ночнушке.       Ткачиха выровнялась и вернула себе привычный рост. - А почему тебя послали ко мне?       Лягушонок сглотнул и вновь отвёл глаза, но всё же ответил - Госпожи посмотрели гобелен с её нитью. Она... Она... - Не мямли! Что она?! - Она жива...       Мадам многозначно наклонила голову, отвернулась от лакея, взяла нитку и продолжила плести гобелен. После недолгого молчания Ткачиха сказала: "Неси мой праздничный наряд! Похоже, нас ждёт что-то интересное."