Настоящее

«Разве обьяснишь, почему люди, не умеющие плавать, бросаются с моста за утопающим?» Стефан Цвейг «Двадцать четыре часа из моей жизни»

- Есть такая легенда – о птице, что поёт лишь один раз за свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает своё гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдёт. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный шип. И возвышаясь над несказанной мукой, так поёт, что этой ликующей песне позавидовали и соловей, и жаворонок. Единственная, несравненная песнь, и достаются она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо всё прекрасное покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда… - Парень делает очередной глоток какого-то отвратного пойла, но в нём есть градус, а значит оно хорошее. И градус этот высокий. Девушка что сидит рядом с ним, восхищенно смотрит, причитая, что-то про романтизм данной легенды, но он её не слушает. Он вообще мало что слышит сквозь алкогольную пелену в голове. Да и в этот притон он зашёл по ошибке, просто, чтобы согреться и умыться, ведь тут есть вода и тут тепло.       Сколько сейчас времени? Какой день недели? Число? Месяц? На какой он планете? Он точно в той вселенной? Вопросы, на которые у парня нет ответа. Да и в принципе, они ему не нужны. Ему нужен алкоголь, наркотики, плед, что накрывает его холодное промерзшее тело, и полное забытие. - Хочешь кое что получше этой бутылки? – вот этот вопрос он слышит чётко. Даже своим прокуренным и избитым мозгом. Молча кивает, девушка целует его, передавая какую-то таблетку, что сильно горчит на языке. Парень морщится, глотает её, запивая ещё более противным алкоголем и наконец-то расслабляется. Он закрывает глаза и успокаивается. Дыхание ровное, с каждым выдохом выпускается все больше и больше кислорода. Если бы он мог, он бы выпустил его весь и не вдыхал бы более, но как бы он не пробовал, у него не выходит. Инстинкт самосохранения работает, черт бы его побрал. Бутылка падает из рук на пол, забрызгивая его убитые от времени кроссовки. Девушка залезает своими тоненькими ручками под резинку его трусов, стараясь найти то, что поможет забыться ей, но вот незадача… Парень слишком обдолбан этой жизнью, чтобы дать ей это. Она пытается ртом, старается как-то приободрить, но ничего не выходит, поэтому девушка громко выругнувшись, начинает лазить по его карманам в поисках ценного. Но и тут облом. Его телефон украли ещё неделю назад. Денег не было в принципе никогда. Из ценного у него только внутренние органы, но это слишком муторное дело. Поэтому она пинает парня ногой, оставляя так и лежать на этом плесневелом диване в гордом одиночестве. А оно гордое. Несмотря на всё происходящее вокруг. Потому что с него взять нечего. Член не стоит, денег нет, нахуя такое тело кому-то надо? Только на эксперименты патологоанатомам.       Чонгуку иногда кажется, что он и правда ходячий труп. Даже вонь иногда чувствует. Такую противную, гниения и плесени. Кажется, когда он забирал свою бабушку из морга, этот запах впитался в каждую клеточку его тела. Ну и пусть. Желание сдохнуть в канаве или притоне давно сместило желание жить. Только один рефлекс не даёт ему закончить окончательно – дыхание. Кажется, оно никогда не остановится. Что бы он не делал. Да и вообще, суицид опасное дело, выжить можно. А сердобольных людей сейчас в округе слишком дохуя. Все проверяют его пульс, помогают встать, дают чая горячего, еды… И им плевать почему человек оказался в такой ситуации, хочет он лучшего или ему наоборот хочется исчезнуть.       Он просыпается под утро, тело ноет и болит от неудобной позы, холодно, мокро, штаны расстегнуты. Парень встаёт еле-еле, не выпуская плед из рук и выходит на улицу, попутно вытаскивая из чьей-то сумки сигареты и таблетки. Вот его завтрак, обед и ужин. Он медленно топает по ещё не проснувшемуся городу на своё законное место. Могила как обычно, пустая, холодная, но такая родная. Парень проводит пальцами по надписи. «Чон Джовон» «15 мая 1950 - 29 ноября 2018(68 лет)» «любящая мать и бабушка»       И заваливается на неё. Прямо на землю. Солнце начинает восходить и глаза режет. Последнее время глаза часто жутко болят. Вот бы лопнули вообще. Ему бы сейчас так же лежать в сырой земле на 2 метра вниз, рядышком с бабушкой и всё. Жизнь удалась. Он больше ничего не хочет. - Снова ты? – Старенький мужчина, лет 50 подходит к парню загораживая солнце и Чонгук безумно благодарен этому смотрителю сейчас, - Ты же знаешь правила… - Дайте мне пять минут, и я уйду, - хриплый и уставший голос, будто из того мира. Чонгук сам его пугается. Мужчина молча оглядывается по сторонам, кивает, красным толи от слёз, толи от вчерашнего похождения глазам и уходит. Он понимает, но сделать ничего не может. Да и не пытается. Лишь изредка даёт Чонгуку горячий чай, да прогоняет с сырой земли. Потому что лучше уж пусть он на лавке лежит в парке каком-нибудь чем здесь. Ему возня с документами не нужна.       Чонгук так и продолжает лежать на могиле своей бабушки. Он уже давно не плачет, не разговаривает с ней. Только тихо напевает. Эта могила единственное место на свете, где он чувствует себя как дома. Где он чувствует себя нужным, ведь надо табличку от земли очищать. А она вечно грязная. Птиц отгонять, чтоб не гадили, людей, чтобы не топтали. Чтоб какой-нибудь такой же мужик, как он сам, не завалился на неё ненароком. Это только его место. Это его дом. Пусть и зарыт на 2 метра, но его. А он только и ждёт, когда окажется там, постучит в деревянную крышку и скажет: «Я дома».       Тень снова закрывает его от солнца и Чонгук нехотя встаёт. - Ухожу, я, ухожу… - он потирает больные веки холодными руками, поднимает взгляд на человека перед собой и замирает, так и оставаясь сидеть грязными джинсами на земле.       На него смотрят эти противные до жути, скрывающие правдивый и такой красивый цвет глаз, голубые линзы. Смотрят с отвращением, с неприязнью и с жалостью. Чонгук ненавидит жалость, поэтому пододвигается к надгробию поближе, облокачиваясь спиной, протягивает затекшие ноги и хлопает рукой рядом с собой. - Садись, тут ещё есть место, - и опускает взгляд. Впервые он сам отводит взгляд. Потому что неприятно от самого себя. Потому что сейчас он лишь грязь, что пачкает такое белое и тёплое создание как Пак Чимин, но никак не человек.       Чимин ничего не отвечает, смотрит на парня, что подкуривает сигарету, потом на надпись на надгробии, снова на человека. Злость подбирается горячими руками прямо к легким, хочется накричать, спросить «какого хуя ты творишь», вот только ещё слёзы накатывают. Потому что он сам сотворил хуйню. Хотел уничтожить человека, которому помощь нужна была. Любовь элементарная, поддержка, а он о себе думал. О своих хотелках. Простить не мог, прошлое отпустить. Ведь не от хорошей жизни Чонгук тогда всё это произнёс. Да, и прав был. Он действительно лишь свинья с полным кошельком. Ведь, если бы человеком был, давно бы увидел это разлагание и простил бы. Помог на ноги встать, денег бы дал, на работу нормальную устроил, в конце концов. Поэтому он злиться, на себя, на Чонгука, на весь мир, на то что нашёл это тело здесь. Лучше бы в притоне каком-нибудь, в канаве, за решёткой, ну уж никак не здесь. Не на кладбище. Не на могиле единственного дорогого человека для Чонгука. Единственного, который старался ему помочь. Кто не отворачивался, несмотря ни на что.       Поэтому он хватает худое тело за предплечье, рывком поднимает на ноги и уводит, не слушая что там Чонгук бормочет. Ему сейчас всё равно. Он нашёл брошенного котёнка, который сопротивляется, но его надо отмыть, накормить, обласкать и вот у тебя уже не уличный кот с рваным ухом, а свой домашний пушистик. Благо выгнать его никто не может с этим котом, как в детстве. Папа уехал. Куда - он не вдавался в подробности, но это даже и к лучшему. Потому что Чимин знает, что будет дальше.       Он Чонгука домой приводит. Срывает с него этот грязный плед, одежду, обувь, швыряет всё на пол перед дверью и в ванную его запихивает силой. Чонгук похудел, и слава Богам, устал как ездовая лошадь, поэтому сил на сопротивление у него нет, хотя он очень старается. Чимин его сажает в ванную, включает воду, снимает с себя футболку и наконец-то делает единственное достойное для себя дело – заботиться о ком-то другом. Он аккуратно обливает молчаливого Чонгука тёплой водой и сразу видит кучу мурашек по его телу. Осторожно обтирает его мочалкой, стараясь смыть кровь, от мелких ранок, землю и ещё Бог знает что. Потом кутает в махровое полотенце и к себе в комнату ведёт. На кровать сажает и сразу к шкафу. Надо одеть котёнка, потому что уже это путешествие от ванной до комнаты, эти жалкие пять метров заставляют его дрожать. Он действительно промёрз и теперь мёрзнуть будет постоянно. Он кидает рядом с брюнетом тёплое и чистое бельё, штаны, носки шерстяные, кофту, а Чонгук просто смотрит в пол и… ничего не делает. - Одевайся, - приказывает, с хлопком закрывая дверь шкафа, - Иначе… - он ещё не придумал что сделает, но ему и не дают договорить. - Ты уже позвонил им? – Тихо спрашивает дрожащим от холода голосом. - Нет, - так же тихо отвечает, - И не буду. Пока сам не попросишь. - Я тут не останусь, - предупреждает, - Поэтому отдай мне мою одежду, не хочу твою пачкать. - Я её выбросил, - врёт, - Поэтому надевай то, что дают. Похуй. И выходи на кухню. Никуда ты не денешься с 9 этажа. - Я выпрыгну, - смотрит, исподлобья и ведь не шутит же. - Пока же ты этого не сделал, а у тебя за это время было куча вариантов, я уверен, - и просто уходит, закрывая дверь. Вот так вот просто, оставляя его одного. Ведь жрать захочет, сделает так, как ему сказали.       Он на кухне уже еду разогрел раза два, чай уже остывает, а в комнату зайти страшно. Вдруг и правда сиганул вниз. Вдруг там окно открыто, а под ним голое истощённое тело валяется. Вдруг его слова задели за живое.       Но нет, дверь в комнату открывается и выходит чудо. Чимин впервые видит его в чем-то светлом, ведь Чонгук гот долбанный. За чёрное и двор... На ней видимо пятен было не так видно. А белый ему к лицу. Выглядит и правда, как чудо. Такое домашнее и уютное. Правда худое и с темными кругами под красными глазами. А ещё с зависимостью, упорством и красными больными глазами. - Ешь, - он его силой на стул сажает, а сам отворачивается. Ведь смотреть без слёз не может. А плакать нельзя, тогда точно сбежит, - Мне не нравятся твои глаза, поэтому отведём тебя к доктору, потом. - Не пойду, - опять упирается, но судя по звукам ест - уже хорошо. - Значит доктор придёт к тебе, - поворачивается к нему и видит картину маслом «Надутое чудо». Улыбается, лишь краешком губ, своим мыслям. Ведь Чонгук правда сейчас, как маленький нашкодивший ребенок выглядит, который капризничает, но сопротивляться полноценно не может, поэтому просто высказывает всё своё недовольство.       Чонгук медленно впихивает в отвыкший желудок пол тарелки и больше есть не может. Но его и не заставляют. Понимают, что скорее всего он голодал и не один день, поэтому если съест больше чем пол тарелки супа, за ним убираться придётся. Чимин хватает его за шкирку и уводит обратно в комнату, приказывает под одеяло лечь и включает обогреватель, прямо на брюнета. Его нужно прогреть. - Не боишься? - сквозь нахлынувший сон спрашивает Чонгук, а вот и таблетки подействовали, которые он по пути на кладбище выпил. Надо было этикетку читать. - Чего? – отвечает так же сонно, садясь рядом на кровать и укутывая парня ещё и в домашний плед. - Что я тебя заражу? Я же сам не помню где был последние несколько дней и что делал, - улыбается, сам собою гордясь, ведь теперь может издеваться в свою защиту, неуютно это всё. - Член твой чистый, руки тоже, жопа вроде бы без крови. А всё остальное лечится, - гладит по голове, чувствуя как парень дрожит от холода, хотя в комнате уже жарко, как бане. - Я предупреждал, - он красные глаза закрывает и наконец-то отключается. Чимин долго ещё так с ним сидит, на всякий случай, вдруг он дышать перестанет или ещё что хуже.       Чонгук дрожать перестаёт только через час такой парилки. Потом сквозь сон начинает плакать, тихо так, носом только шмыгая, но не шевелится. А у Чимина сердце разрывается. Ведь теперь то понятно, почему глаза красные, но к врачу он его все равно отведёт. Тут даже не в глазах вопрос.       Чонгук просыпается с чувством безопасности, ровно до того момента пока не откроет глаза. Он ощущает давление от белых стен, с красивыми обоями, от чистых простыней, которые пахнут порошком, от тепла тела. Сейчас он ненавидит себя ещё больше, чем когда либо, поэтому выпрыгивает из кровати, тут же слыша слабое мычание за спиной и замирает. Он оборачивается назад. Чимин спит, распластавшись на второй половине кровати, прямо в том, в чём ходил весь день. Чонгук даже не уверен, снял ли блондин линзы, но сейчас ему очень важно сбежать до того момента, как он проснётся. Парень на цыпочках выходит из комнаты, стараясь даже дышать тише. Топает по коридору и надеется, что эта мелкая заноза в заднице по фамилии Пак шутила, когда сказала, что выбросила его вещи. Но обыскав всю квартиру, он действительно ничего не нашёл. А жаль, ведь пачкать чистые вещи, пусть даже отданные добровольно не хочется.       Чонгук долго думает возле входной двери, смотря на свои ноги в шерстяных носках. Без обуви будет тяжко, но он же всегда может стырить ее в притоне, в магазине или ещё где-нибудь? На мгновение его посещает мысль остаться, но потом слабые покалывания в области желудка возвращают назад. Ему надо уйти пока ломка лёгкая. Парень дёргает ручку двери – закрыто. Надо найти ключи. Времени становится мало. Чонгук тихо начинает копошиться рядом с дверью, и он готов поспорить, что выглядит сейчас как вор, который ищет деньги в квартире богатенького паренька, где провёл одну прекрасную ночь с привкусом горечи от поцелуев, как в каком-нибудь дешёвом тайском лакорне. - Куда ты пойдёшь? – Чонгук попрыгивает от вопроса, который звучит за его спиной. Нет, он правда подпрыгивает от испуга и замирает, резко выпрямляясь и поворачивая голову на сонного Чимина, что стоит и печальными карими глазами смотрит на него. Карий, такой красивый цвет глаз. Именно у Чимина, который сейчас выглядит как взъёрошенный утёнок. Именно у Чимина, который подминает пухлые губы, грустно вздыхая полной грудью. - Не хочу, чтобы у тебя были проблемы, - Чонгук протягивает руку, - Отдай мою обувь и открой дверь, - его начинает трясти, и он не уверен это от эмоций сейчас или просто ломка начинается. Сколько он без наркотиков? Да, даже если и час, это уже рекордное время для него за последние несколько недель. - Я выбросил твои вещи, - по слогам произносит, чтоб понятнее было, подмечает мелкую испарину на лбу, дрожь в ногах и уже знает, что будет дальше. - Тогда я пойду так, - Чонгук опускает руку и тут же хватает себя за запястье, чувствуя лёгкие спазмы в кончиках пальцев, - Мне надо уйти, Чимин. - Зачем? – он допытывается, знает, что Чонгук сейчас будет психовать, драться, орать, но по другому не может. Он также понимает зачем брюнет уйти хочет. Поэтому, либо Пак ему поможет, либо умрёт вместе с ним. - Потому что мне больно здесь находиться, - Честно отвечает, зарываясь руками в пушистые волосы и слегка дёргает их, чтобы унять поток мыслей и почувствовать немеющие сухожилия в ладонях, - Я не могу здесь оставаться, Сокджин придёт и убьёт меня за долг, - потом облизывает сухие губы, вытирает пот над верхней губой, он сам не понимает, почему он сейчас мокрый, когда ему безумно холодно, - И тебя заодно убьёт. - Он не знает, что ты тут, - Вот так просто заключает правду, замечая что Чонгуку становиться только хуже от их разговора. Пытается вспомнить где в его доме есть верёвки или ещё что-нибудь, потому что он готов поклясться, следующая неделя будет безумной и опасной для них обоих, если он не свяжет Чонгука прямо сейчас на кровати и не оставит одного, запихнув в рот что-нибудь мягкое, ведь в порывах ломки, он может сломать себе зубы или вывихнуть челюсть. - Но скоро узнает, потому что Это Сокджин и у него есть связи, и вообще… - Мысли путаются, а голова начинает медленно болеть и он морщиться, - Блять, Чимин просто поверь мне, если я уйду, будет лучше. - Если ты уйдешь – ты умрешь. - А может быть я этого и хочу? – срывается, повышая голос, потому что достало и он чувствует, что если он сейчас не выйдет из этой квартиры то развалиться прямо на месте, - Я устал, я хочу просто уйти, туда, где меня никто не потревожит и ничто не потревожит. Туда, где я буду один, в гроб. Но у меня нет столько сил и смелости, чтобы самому это сделать быстро и безболезненно. Я прекрасно понимаю, что всем будет лучше, если я просто исчезну. Что всё будет лучше. Посмотри на меня? Сколько я здесь? Часа три? Пять? Прости, но я не чувствую больше времени, а меня уже трясёт. Мне больно, страшно и я хочу просто уйти. Так, что открой эту чёртову дверь или дай мне что-нибудь иначе я её просто выломаю, - он срывается на крик, бьёт рукой об шкаф, рычит каждое предложение, смотрит бешенными глазами, пока Чимин решается сделать то, о чём явно может пожалеть. - Именно поэтому я не позволю тебе уйти.       И Чонгука срывает. Он накидывается на Чимина, что в последний момент, срывается с места и бежит к ванной, возле входа он останавливается, видя, как брюнет еле ногами перебирает, кричит отдать ему ключи, сыплет оскорблениями, смотрит глазами полными боли, за которой он ничего не видит. Просит дать таблетку или порошок. И когда руки Чонгука хватают его за шкирку он падает на спину вместе с ним, на холодный кафельный пол ванной комнаты. Боль в локте быстро даёт о себе знать, Чонгук слегка ослабляет хватку от неожиданного падения, пока Чимин не теряя времени освобождается от его рук выбегая за дверь и закрывая её. Держит, слыша от парня на полу что-то вроде «ублюдок» или «мудак», он плохо разбирает, пульс бьёт в голове громче, чем Чонгук кричит.       Чимин держит дверь, изо всех сил, надеясь, что она не сломается. У Чонгука ломка. Но не так красивая, как во всех этих дурацких фильмах, а самая настоящая ломка. Он орёт что-то про свою ничтожность, орёт, что убьёт Чимина, как только тот откроет дверь, срывает шкафчики со стенок, ломает всё, что подаётся под руку, бьёт себя, бьёт стены вокруг, потом успокаивается плачет, извиняется и снова кидается всем телом на дверь. Стучит по ней, пытаясь выломать, и она даже трескается внизу посередине от сильного удара, но Чимин держит. Закрыл глаза и держит, напевая старую детскую песенку про томат, чтобы как-то заглушить эти крики и грохот от ломающейся сантехники. И так по кругу. Он не знает сколько это длиться, но песня звучит уже раз в сотый, когда за дверью тишина уже минут пять. Чимин медленно отходит от двери, плечо болит от резких ударов, локоть ноет от запланированной встречи с кафелем. Он открывает дверь и видит, как Чонгук лежит на полу, в разрушенной ванной комнате без сознания. Его руки в крови, одежда в порошке, вокруг полный разгром, но о ремонте он будет думать позже. Так же, как и разбитых костяшках Чона. Сейчас парень тащит это обмякшее тело в комнату, кладёт его на кровать и быстро расшнуровывает все свои кроссовки, надёжно связывая парня в форме звезды в полусидя, чтобы он не поранил себя в следующий раз, и чтобы можно было его поить. Он снова благодарит себя прошлого за выбор кровати с железными балками. Времени возможно не много, а может быть и больше. Чонгук дышит, сам, без помощи, а это уже хорошо. Теперь осталось только ждать, пока он проснётся и снова слышать всё это. Откуда в Чимине столько решимости он не знает, но он очень надеется, что шнурки выдержат. И Чонгук тоже.       Брюнет просыпается в холодном поту, просит принести ему воды. И Чимин даёт воду. Он обмяк и жадно пьёт из кружки. Потом, вроде как приходит в себя оглядывается по сторонам, видит в каком положении находиться. - Ты псих? Извращенец? Отпусти меня! – и снова его начинает трясти. - Нет, - сухо отрезает закрывает уши руками, когда изо рта Чонгука снова лезут оскорбления в его адрес, полные неподдельной ярости. Он видит как его выворачивает. В прямом смысле, каждый его сустав будто бы ломается, он слышит до хруста треск в каждой косточке, видит как его мышцы сокращаются под гнётом судорог, как шнурки натягиваются, как пальцы ног вытягиваются, но иначе нельзя. В больницу его вести – значит обрести на смерть. А он как раз таки от неё и спасает. - Мне больно! Чимин, мне очень больно! Прошу, развяжи меня.       Умоляет, плачет смотря ему в глаза, клянётся, что не причинит ему зла и просто уйдет, но Чимин не верит.       Чонгука рвёт. Зеленым чем-то с кусками супа, съеденного несколько часов назад. Чимин тут же подбегает, давая ему воды, но это не особо помогает, ведь потом брюнета рвёт водой. Чимин подставляет таз, давиться сам, чтобы не блевануть и ждёт, когда всё это закончится. Но это не заканчивается всю ночь и весь последующий день и за ним. Чимин уже проклял тот день, когда решил проверить надгробия на кладбищах, чтобы убедить себя – Чонгук жив. Он ещё как, блин, жив. Эта тварь не сдохнет. А даже если и сдохнет, Пак вернёт его с того света со словами «Я не договорил» и начнёт всё заново. У Чимина вообще ощущение, что он в петле времени. Чонгук повторяет свои действия круг за кругом, с интервалом полтора часа. Ещё немного и они оба свихнуться. - Пожалуйста, постарайся… - глотает ком в горле, когда срезает с обмякшего Чонгука грязную футболку и штаны, и обтирает его, - Постарайся пережить это.       В этот раз Чонгука вырубило на пять часов. Чимин даже успел немного задремать. За окном очередной рассвет. Сейчас понедельник, многие студенты просыпаются, чтобы пойти в универ, а Чимин сидит на неудобном кресле, смотрит на приходящего в себя Чонгука и снова поит его водой. Есть давать ему сейчас слишком рискованно. - У меня живот крутит, - охрипшим от криков голосом произносит, - Дай таблетку. - Потрепи, тебе сейчас нельзя лекарства. - Мне больно, Чимин, - он облизывает пересохшие губы, закидывая голову назад и морщит лицо, - Я как будто горю заживо, понимаешь? - Знаю, но пойми, потом будет лучше. Ты же уже переживал это? Переживешь снова, - он улыбается, похлопывая парня по холодной коже и застревает на татуировки тигра на предплечье взглядом. Сейчас он может её разглядеть. Нормально, а не как тогда. Татуировка и выполнена аккуратно, но её контур уже давно поплыл, а техника оставляет небольшой осадок разочарования на душе. Но она безумно красиво смотрится на этой бледной коже и худых руках. - Не переживу, - отвечает честно, как чувствует, - Да, и не хочу. - Когда ты набил татуировку? – пытается отвлечь его разговором. - Когда мне было шестнадцать, - опускает голову, смотря на затылок Чимина и пытаясь сфокусировать взгляд, иначе точно свихнёться, - Бабушка очень злилась, когда увидела. Сказала, что я как преступник. А я и сделал её потому что был преступником. Наркодилером. У всех была такая из наших ребят. У Хёнджина она тоже есть, только его место немного… - он улыбается, смотря в непонимающие глаза, что обернулись к нему и немного стесняется произнести эти слова, потому Чимин чистый и наивный. Словно ангелочек. Ох уж это ебаное клише, - На лобке она. И на член перетекает. Он отбитый.       Чимин хмыкает. И правда, он обычно такие видел в японских фильмах про Якудз. Он медленно дотрагивается маленькими пальцами до кожи, и чувствует выпуклость от пигмента. А Чонгуку щекотно и больно от таких прикосновений. Причём, реально физически больно. Мурашки идут по телу и от них неприятно жжёт. И всё чешется. - Чимин, убери руку, мне больно, - тихо произносит, отворачивая голову и лучше бы он этого не делал. Ведь, видит своё больное отражение в стекле окна. Своё измученное лицо, всё в поту и грязи непонятно от чего. Он впервые видит себя за эти недели после смерти бабушки. И он похож на призрака. На труп, которым себя и считает. Он сам себя испугался. Поэтому опускает голову вниз и зажмуривается, чувствуя накатывающуюся тошноту, но глотает вязкую слюну, судорожно пытаясь оставаться в сознании ещё на чуть-чуть.       Чимин руку одёргивает, видит что происходит с брюнетом, встаёт с кровати, поднося тазик, но тот мотает головой говоря строгое нет, громко дышит, мычит, морщится, старясь сдержать себя. Ему больно от каждого движения. Он устал это чувствовать, как каждая клеточка тела просит дозу, хотя бы чего нибудь. Одна таблетка и всё будет лучше на время. Или.. - Один удар ножом и всё это закончится, - говорит тихо закидывая голову и смотря из под мокрой чёлки пустыми глазами на Чимина, что стоит в метре.       А тот лишь игнорирует его фразу садясь обратно и запускает руки в сотый раз в свои волосы убирая их назад и обратно на татуировку смотрит. Делает вид, что не услышал, хотя он услышал и среагировал. Внутри. Хочется дать подзатыльник. Но он итак отплатит ему сполна за эти слова. - То есть, ты сделал её, чтобы быть, как опасный преступник? – смеётся, - Типо: «загремлю в тюрягу и все будут считать что я мафия». - - Типа того, я тогда не особо думал. Все били, и я набил, - признаётся. - А я думал, что ты не идёшь на поводу у стада, - он разочаровывается? Нет, скорее недоволен, - Не жалеешь? - Я мало о чем жалею. Не люблю жалость. Это чувство, когда на тебя смотрят и говорят «нам так жаль» или «ребёнок не должен видеть свою мать в петле»… Бред это всё. Она сама так решила. И мне её не жаль. Я вообще её не помню. Не помню, ни голоса, ни запаха. Только труп.       Чимин замирает от этих слов. Разворачивается к Чонгуку и видит, как тот пытается дыхание успокоить. У него опять приступ, но он сдерживается, а значит не зря эти 5 дней прошли. - Зачем ты это делаешь? – спрашивает пересиливая себя, чтобы просто голос его услышать и не потерять связь с реальность, пока голова трещит от давления внутри, - Мог бы просто оставить меня там на кладбище. - Потому что я так тебе мщу, - признаётся и Чонгук глаза распахивает переводя удивленный взгляд на него. - За что? – он действительно не понимает. И Чимину больно. Для него тот день изменил жизнь, а Чонгук, вот так, просто забыл. - Ты… - набирается смелости, глотая слёзы и отворачиваясь от пристального взгляда, - не помнишь… - Я отказал тебе в свидании? – шутит, но Чимин сейчас не воспринимает шутки, которые были сказаны даже через великое усилие. - В тот день, всё шло неправильно. Я опаздывал на урок в школе. Столкнулся с тобой в коридоре, за минуту до звонка, разбил твой телефон, - У Чонгука что-то больно колит в сердце, а память пытаеться рисовать эту картину, но у неё плохо выходит, - Ты взбесился. Ты был на год старше. Тебя все боялись и уважали, а я лишь богатенький жирный мальчик, который не дотянул до учреждения для таких же богатеньких. Я предложил тебе купить новый, но ты лишь назвал меня жирной богатой свиньёй. И тогда всё и началось. Травля. Что бы я не делал, понимаешь? Порченные вещи. Насилие. Даже, когда ты окончил школу, ничего не прекратилось. Техён был рядом, поэтому ему тоже попадало не хило так, - Он смотрит на скрещенные руки на коленях, но не видит их, слезы все закрыли. Говорить об этом, словно резать самого себя, - Я закончил школу, похудел, покрасил волосы, сменил гардероб. Сделал всё, чтобы меня не могли узнать одноклассники. Все, чтобы этот кошмар закончился. Мне кажется, я и аттестат получал только ради этого.       Чонгуку больно, только не физически теперь, а где-то в груди, внутри. Фантомная такая боль, которую он не может определить не в сердце, не в легких, не где-либо ещё. Он правда не помнит. Знает, что вёл себя не совсем хорошо в школе. Нарывался на драки, шугал мелких. Но вот перед ним сидит жертва его не сдерживаемой словесной агрессии, которая всё это время поит его водой и спасает от утопления в собственном болоте говна, ради… Мести? Если это месть, то что тогда помощь у Чимина? - Прости, я… - он хочет подобрать слова, но не может, потому что его снова тошнит, и Чимин вовремя подставляет тазик. И когда Чонгук поднимает свой взгляд на него, то видит слезы. И он не знает, что сейчас чувствует, но это явно не то, что приносит удовольствие, - Прости меня. - Всё в порядке, я уже привык убирать за тобой, - слабо улыбается, - Уже почти неделю это делаю. - Прости, что испортил тебе жизнь, - срывается немного, позволяя эмоциям себя захватить, или ломке, он не понимает уже и опускает глаза. Чимин замирает с этим дурацким тазиком, - Мне… Жаль. Правда. Я никогда раньше не говорил такого, но мне очень жаль. Я не думал, тогда. Можно сказать, я вообще редко думаю, когда что-то делаю. Ты не заслужил того, что с тобой произошло. И мои слова сейчас мало что исправят. Но если ты простишь меня, я постараюсь больше не портить тебе жизнь. - Ты перестанешь портить мне жизнь, когда перестанешь заблёвывать мою кровать, - говорит улыбаясь и уходит мыть таз, под смех Чонгука.       Чонгук впервые смеётся за всё то время со смерти бабушки. И ему приятно, даже если рёбра болят от этого, будто их сжимает гравитация черной дыры. Чимин простил его. Ещё когда увидел на кладбище. В этом грязном пледе, в вонючей одежде и с пачкой сигарет и наркоты в кармане. И сейчас он готов сказать всему миру, что простил этого ублюдка, из-за которого прутья в изголовье кровати погнуты, матрас пропитался потом и рвотой. Нет смысла держать ненависть на человека, когда он итак себя ненавидит.       Чимин готов слышать этот смех, всю его оставшуюся жизнь. Нет, он не похож на звон колокольчиков, он скорее похож на крик умирающего птеродактиля. Но это действительное лучшее, что он слышал. Ведь Чонгук пришёл в себя.