Мёд и сахар

      Атанасия тянет носом воздух и безвольно падает, когда её грудь дополна забивает знакомый ароматом. Старая постель жалобно скрипит под её весом, и этот скрип, по-пугающему визгливый, вмиг возвращает замужнюю принцессу во времена, когда она была далека даже от статуса невесты.       Ах, кажется, будто всё это происходило только вчера — и не с ней, вовсе не с ней, а с кем-нибудь другим.       Когда Атанасия давится запахом полюбившейся ей маны, она против воли вгрызается в губы и сдавленно выдыхает, запуская ноготки в тонкие подолы, неотъемлемые для принцессы, но неприемлемые для той розовощёкой бесстыдницы, что по-прежнему хранит в памяти ритмичный стук старого матраца о сминающиеся пружины.       Ей кажется, что всё это было лишь страстной историей из очередного любовного романа, отпечатавшейся в её сознании так же, как обычно отпечатываются истории для взрослых в голове у случайно наткнувшихся на них детей. Ныне же многострадальный том, потемневший, с заломленными уголками страниц, покоится на полке в её личной библиотеке, однажды с шумом захлопнутый и спрятанный далеко-далеко — в самый тёмный угол, до которого не достанут ни одни руки, кроме её собственных и, конечно же, загребущих ручонок её мужа.       Следующий вдох даётся принцессе с трудом: вся кровать, от корпуса до постеленного на неё комплекта белья, за долгие годы тесного контакта вдоволь пропиталась Лукасом. Пусть он уже давно не ночует здесь, его низкая спальня в Башне всё так же помнит обо всём, что случилось в её стенах, и стойко хранит в себе мелочи, которые с каждым мгновением душат тоскующую Атанасию сильнее — вынуждают вновь и вновь возвращаться в прошлое.       А впрочем, она и не против.       Закрыв глаза, Атанасия более не отгоняет от себя вожделенных картин — и они настойчиво скользят под её веками, клубятся, будто выпущенный на морозе пар изо рта, и вскоре разглаживаются.       «Так ты ещё красивее, принцесса».       Как и тогда, почти десять лет назад, она отчётливо слышит тихий, немного неловкий шёпот Лукаса, но более не чувствует ни жара его прикосновений, ни колючих девственных клякс, обволакивающих её белые скулы.       Тогда всё было иначе.       Тогда всё было впервые.       Уткнувшись носом в холодную подушку, принцесса внезапно отмечает, что никогда не знала ту сухой — каждый раз, когда Лукас укладывал её на свежие наволочки, со своим уходом Атанасия оставляла их вымокшими и едва ли не вспененными, безвозвратно пропахшими её бальзамом для волос. И потом.       Видимо, нарушать традиций ей не придётся.       Разведя колени, она жмурится, кончиками подрагивающих пальцев ведёт по нежной коже между ног и, что естественно, обнаруживает влагу — неудивительно. В ушах, точно гулкое эхо, звенит голос Лукаса.       «Ваше Обессудившее Высочество», — хрипло, сбиваясь на сип, повторяет он, и где-то в отдалении тренькают нотки распутной усмешки. Прежде они доводили Атанасию до безрассудства, до раздражения, сейчас — до неконтролируемых всплесков маны.       Углубив средний палец, принцесса нетерпеливо оглаживает гладкие складочки — и, разгоняясь, круговыми движениями надавливает на клитор. Сильнее, повелевает себе она.       Сознание, обезумевшее без вожделенного внимания, вторит ей: сильнее!       Уже, крепче, теснее…       «Ну и как Вы теперь прикажете мне здесь спать?» — пульсирует в её разуме забавный вопрос, и Ати, жуя язык, непроизвольно осознаёт, что крохотное помещение и впрямь быстро пропахло ею — её приторно-сладкой маной, её телом, её пагубной жаждой.       Как стыдно.       Раньше она этого не замечала. Раньше она была слишком увлечена им, Лукасом, — его мокрыми прикосновениями, его алчным взором и по-рычащему вибрирующим баритоном, разливающимся по её барабанным перепонкам.       Спустив ниже безымянный палец, она толкается внутрь себя и с шумом заглатывает кислород. Сердце начинает биться быстрее. Вскоре мир тонет во мгле, и Атанасия перестаёт ощущать всё вокруг, кроме щекочущего трепета внизу живота и сотрясающего её нутро грохота, залёгшего в груди.       «Ты принадлежишь мне», — томно гремит поблизости. Гремит таким тоном, что возразить никак нельзя.       Задержав дыхание, принцесса стискивает челюсти и изгибается, жмётся тазом навстречу собственной руке. В исступлении, в необузданном желании она, запрокинув голову, зовёт его по имени. Но не надеется на ответ.       Вчера Лукас покинул дворец, знает она. Ждать ли ей день? Ждать ли неделю? Иль, может, судьба будет к ней неблагосклонна, и императорское поручение затянется на целый месяц?..       О том, когда муж вернётся к ней вновь, Атанасии остаётся лишь гадать.       Чувствуя шевеление в пространстве, она морщится и с неохотой раскрывает глаза, постепенно возвращаясь в серую реальность — туда, куда возвращаться ей хотелось меньше всего. Опьянённая сладострастной истомой, ублажившей её до временной потери зрения, она приходит в себя не сразу. Пелена плавает пред ней всего момент, а после — дурман отпускает её в то же мгновение, когда её взгляд, едва сфокусировавшись, натыкается на пылающую кроваво-красную радужку.       Судорожно подскочив, Ати по-птичьи сжимается.       Лукас смотрит на неё с недоверием.       — Ты что здесь делаешь?       Удавленная недоумением, она нервно икает и, прикрывшись, подминает под себя ноги.       — Нет, это ты что здесь делаешь? — стараясь скорчить максимально спокойное выражение лица, переспрашивает она и по-величественному сцепляет кисти в замок.       Она убеждает себя: стесняться нечего, — нагой он видел её уже сотни раз. К несчастью Клода, всё ещё не смирившегося со свадьбой единственной дочери, ничего нового сегодня Лукас и впрямь не узрит. Однако румянец, укусивший девичьи щёки, покидать её раскрасневшегося лица почему-то не торопится.       — Я здесь живу, — Лукас опирается на стену и медленно складывает руки на груди. Заметив в глазах жены искры искреннего замешательства, он вздыхает и не мнётся с объяснениями: — Я уже выполнил все поручения Его Величества. Надеюсь, теперь он отстанет от меня.       — Не-а, не надейся.       Атанасия улыбается и, когда муж присаживается рядом, увереннее переплетает их пальцы.       Папу будет ждать большое разочарование, мысленно хихикает она, с удовлетворением наблюдая за тем, как Лукас развязывает тугую тесьму. Его волосы с мягким шелестом растекаются по плечам. Блаженно любуясь их идеальным блеском, она лихорадочно ёрзает — с трудом держится, чтобы не броситься плести возлюбленному косы да не испортить сцену… трогательного воссоединения.       — Сам знаю. Твой отец, видимо, думал избавиться от меня на месяц-другой, — разминая шею, делится предположениями маг, и жена ему в ответ с согласием кивает. — Но неужели он считает, что я стану морозить зад на севере, пока ты лежишь тут в таком виде?       Ати смеётся весело, задорно — ничуть не скованно.       Крепче сжимая её ладонь, Лукас другой рукой проходится по её ключицам и гнётся к соскочившей лямке. А Ати не шевелится — послушно ждёт, когда он накинет ту обратно, но так и не дожидается: поддев разболтавшиеся ниточки, он лишь дёргает за них сильнее, и шёлковые ткани одеяний тотчас сползают прочь.       Атанасия вдруг осознаёт: неужто он сжал ту руку, которой она?..