Мёд и сахар

      В нетерпении натянув носки, Атанасия порывисто опускает замёрзшие ступни в бассейн — садится, и горячие воды тут же охватывают её бёдра. Ягодицы обжигает жаром, и она ещё долго ёрзает, прежде чем ей удаётся устроиться по-настоящему удобно. Полотенце неотступно липнет к ней, обволакивая, повторяя с предельной точностью каждый острый изгиб.       Придвинув к себе десертную тарелку, принцесса заворожённо обводит блестящую серебром каёмочку; гладкие нити орнамента скрипят под её прикосновениями. Ещё не обедавшая, но знатно проголодавшаяся, она торопливо отрывает от разросшейся грозди упругую виноградинку. Тёмная ягодка отблёскивает в блёклом вечернем свете и, юркнув за линию зубов, мгновенно трескается — исходит терпко-пряным соком. Ати дрожит, жмурится и, сглатывая, тянет губы в пресыщенной улыбке, когда рот дополна забивает кусающей язык сладостью.       — Ты даже в бане обжираешься? — отражённый от стен, покрывшихся мутной испариной, где-то поблизости звучит знакомый баритон.       Чувствуя, как перхота сковывает горло, Атанасия облокачивается на бортик и кашляет. Мужа она замечает лишь после того, как утирает слёзы, проступившие сквозь пышную вереницу ресничек.       — Что ты тут забыл? Я же моюсь, — хмурится она, но не столько от недовольства, сколько от сдержанного любопытства.       Она возится, подгоняемая пульсирующим внизу торса покалыванием, скидывает мокрые кудряшки, сложившиеся под затылком изящными узорами, и клонит голову — ожидает продолжения.       Вообще-то Лукас уже пытался ворваться в её ванную — и неоднократно; пугал слуг, из-за излишне резкого перемещения переворачивал подвернувшиеся под локоть блюдца, вследствие чего все фрукты теряли свою съестность, нарушал правила гигиены да и, собственно, просто портил отдыхающей принцессе настроение. Поэтому раз за разом его изгоняли. Когда-то — легко и просто, иной раз — чуть ли не со священными благовониями и ладаном.       А что будет сегодня? Неужели он просто-напросто покинет помещение, как и подобает порядочному компаньону?       Будто ощутив неладное, Лукас щурится.       — Ну, это теперь и моя ванная, — отвечает он так, что все аргументы тотчас иссякают, как подходящее к концу время, вложенное в узкую формочку песочных часов.       Когда верхние слои одеяний соскальзывают с его плеч, колдун преклоняется пред своей принцессой и, поманив, поддевает её подбородок, липкий, клейкий — притягательный. Мазнув по её мокрой коже, он возвращает палец в рот.       — О, ты сладкая, — отмечает он, неторопливо слизывая со сгиба остатки прозрачно-сахарного нектара.       Ати жмётся. Изнутри её пробивает раскатами тока, и она не смеет им противиться.       — Кто купаться в одежде ходит… — нервно вороша миску с фруктами, бормочет она, а сама искоса поглядывает за движениями мужа.       Лукас ухмыляется.       — Это намёк?       Голос его звучит двусмысленно — не как вопрос, но как предложение.       Тогда Атанасия, промолчав совсем не долго, сипло заглатывает удушливый воздух и с присущей ей грациозностью ведёт плечами. Кристально-чистые воды, плюясь белым, как молоко, паром, взбудоражено плещутся, лаская её очертания, и она силится отпрянуть прочь. Однако в последний миг отчего-то останавливается.       Намёк иль нет… Какая разница?       Она отводит взгляд в сторону и несколько раз прикрывает веки, смаргивая налипшую на глаза пелену. Сердцебиение учащается, и принцесса более не пытается отказаться от желаний, пусть и настигли они её не в самый лучший момент.       Совершенно обнажённый, Лукас погружается в бассейн быстрее, чем Атанасия успевает заметить. Поверхность водовместилища, преисполненного уходовыми маслами, рябит, хлещется о края, и десятки брызг разлетаются на брошенные около бортика чёрные вещи.       — Стой, — хочет сказать принцесса, рассматривая нещадно растягивающиеся вдоль тёмных тканей кляксы. — Нас здесь услышат, — разбирают её опасения, однако секундой после из её глотки, аккуратно сдавленной шершавой ладонью, вылетает лишь стон — самый первый и самый сладкий. Сладкий такой же, как тот сок, отпечатавшийся на её губах.       Ати в чувствах оборачивается, целует мужа жадно и, когда его пальцы сжимаются на её амарантовых сосках, выдыхает мольбы прямо ему в рот. Ощущение упирающегося в поясницу члена туманит разум.       Всего пара ритмичных толчков — и её рассудок окончательно разбивается, разлетается на сотни мельчайших крупиц, что ещё долго сияют, прежде чем померкнуть. Принцесса приподнимается, позволяя их телам слиться вновь, и посылает к чёрту всё: и верных слуг, и мерзкую правильность-порядочность.       В конце концов, госпожа она или нет? Её здесь обитель или нет?       А верные слуги непременно заткнут уши, если они и впрямь верные.