Клятва Колдуна. Марионетки анатомического театра - 2

      Космач, по кличке Шатун или Шатун по кличке Космач, кому как удобнее лишь бы не трепали имя, низко наклонил голову, но всё равно едва протиснулся в дверной проём. Нет, вход в трактир не подгоняли под карликов или цвергов, хотя такое впечатление и создавалось. Но не принимали строители во внимание и высоких мужчин в массивных треуголках и широкополых плащах.       Гость выпрямился и оглядел зал в поисках свободного места.       Харчевня «Третий петух» навечно впитала запахи прокисшей браги, немытых тел и горелого жаркого. Примешивалась жара: из приоткрытых дверей кухни валил пар и дым, сливался в тягучем воздухе с повизгиванием кёльнерш и отборным полурыком-полуматом пищеваров. Всё это удивительным образом гармонировало с полифонией, извлекаемой оркестрантами из скрипучих инструментов. Скрипело всё, а не только скрипка и виола, даже бубен вслед за трубой умудрялся издавать кашляюще-скрипящие звуки. Невольно становились понятней истоки безумных фантазий северных живописцев, (взять хоть мастера Иеронимуса из "Герцогского леса")¹. Ибо всё вкупе доходчиво воспроизводило бытовавшие в народе представления о преисподней: шипящих котлах, истошных криках, сраме и смраде.       Какой запах бил сильнее — вопрос оставался спорным и даже риторическим. Важно, что производимый сногсшибательный эффект, был способен вызвать упомянутые галлюцинации, особенно у неискушённого путника. Впрочем, особ с нежным обонянием и буйным воображением в округе Вальдсфорта не водилось. Край лесорубов и сплавщиков не мог похвастаться утончёнными обитателями, и «Петух», как и должно в этот предвечерний час, то и дело без сожаления изрыгал из чрева перебравших бузотёров, но всё равно едва ли не лопался от обилия желающих разгрузить мозги и мышцы, при этом, по возможности, нагрузив желудок и печень. Последнее оказывалось предпочтительней.       Шатун к таковым не относился. Кивнув парочке знакомых рож по углам, он уверенно прошел к длинному столу и, пинком выбив стул из–под дремавшего завсегдатая, освободил себе место. Тот, чьё седалище было узурпировано столь бесцеремонным образом, хрюкнул, бросил взгляд на наглую, вызывающе–угрюмую физиономию молодчика, широкие плечи и, главным образом, на ножи на поясе и за голенищем сапога, прикинул, что драка за хромоногий стул на битву престолов не тянет, сплюнул и, заграбастав недопитую кружку, ретировался в спасительную толчею зала. Пришлец же щёлкнул пальцами, подзывая подавальщицу.       — Всё как обычно! Мне и уважаемым господам, — он обвёл рукой весь стол, — …и леди, — добавил, с некоторым запозданием углядев примостившуюся в углу девчонку в красном капюшончике, завёрнутую в такой же плащик. Странно, раньше он её здесь не замечал. Поди, одна из новеньких хозяйских б… блюдоносиц, хотя, слишком хороша и… невинна. Странное слово для этих мест.       За столом одобрительно загудели, прервав ход мыслей мужчины. Подавальщица сработала споро: Космача ещё не забыли.       — В этот раз ты что–то раненько, Шатун, — пробасил могучий сосед-бородач.       — С обозом не сложилось, — отмахнулся гость, известный тут как наёмник из охраны караванов по имени Хейл Медвежатник или попросту Шатун. — Думаю на Белый Остров податься, а там может на корабль какой.       — Не надо тебе на Белый Остров, — пробурчал в кружку рыжий мужик напротив.       — А что так?       — У–у–у…— прогудел бородач словно из бочки, — Скрыпун опять за своё. Сиды да чародейство, бабища из холмов. Эх, эту бы бабищу сюда с её холмиками и долинами… Слышь, Медвежатник, у нас тут спор, я слыхал, что за морем бабы имеют право ходить, где и как пожелают, даже голыми в одном передничке?       — Да брешет Борода! — булькнул прятавшийся за кружкой пива тощий детина с подбитым глазом и тут же осёкся, встретив взгляд здоровяка.       — Янек не брешет! Я на картинках видал. В книжонке у проезжего торговца.       — Не брешет, — кивнул Шатун. — Имеют. Голых, да в передничке, где как пожелают, там так и имеют.       Вокруг заржали. А Хейл заметил, что девчонка в углу сверкнула в его сторону глазёнками и покраснела. Или показалось? Может, отсвет капюшона? Для неё собственно это и было произнесено. Отчего-то хотелось узнать, кто она. Захихикала бы в унисон с остальными — встало бы всё на свои места. Но нет, смутилась. Странно. Ладно, шут с ней. Не за этим он здесь.       Шатун вскинул руку и щёлкнул пальцами, требуя ещё эля, подвинул так и не начатую кружку рыжему мужичонке:       — Расскажи.       — Да слышали все уж, — тот хмыкнул и покосился на здоровяка и остальную компашку.       — Ничего, выслушают ещё разок, — уверил Хейл, — им любопытно. — Всем того же, по кругу, — бросил он трактирщице. — А ты рассказывай, — повернулся к мужичонке, — почему мне не надо на Белый Остров?       — Шурин у меня был, — начал тот, отхлебнув из кружки. Стало ясно, откуда пошло прозвище. Голос, как старое колесо у телеги, ну или инструменты у здешних музыкантов. — На Белом острове кузню держал. Жену схоронил, дочурка осталась красивая, бойкая да шаловливая, годками вот как эта, — рыжий кивнул на край стола.       Все невольно взглянули на Красный Капюшончик. Даже Космач. Вот ведь стадная человечья натура. Девчонка удивлённо захлопала ресницами и решила повторить фокус заморской животинки — хамелеона, о существовании коего наверняка не ведала — прямо на глазах приобретая оттенок своего плаща. Теперь сомнений не осталось. Да, необыкновенное по нынешним временам умение. Вышло до жути мило, и Хейл нахмурился. Не место тут таким навыкам. Подмечать подобные несоответствия он не любил — не заканчивались они добром. Такова уж природа дисгармонии. Обычно — исковерканными судьбами. Иногда — телами. Застенчивую простушку становилось уже жалко. Пора было уходить, но историю дослушать хотелось. Дело в том, что за ней Эйтерн мак Хейлин сюда и пришёл.

***

      Конечно, Хейл Медвежатник не был тем, за кого его принимали. Личин много за столетия накопилось, выбор богат. Приходилось прикидываться и простым торговцем, и путешественником, но чаще всё же представлялся он наёмным воином, потому как был высок, широк в плечах, статен да удал. С ножом и саблей управлялся не хуже, чем со словом, и не пользоваться тем, чем одарила природа — считал вершиной глупости, а глупым Эйтерн мак Хейлин не был. Скрываться имелись и иные причины; одна состояла в том, что колдунов, впрочем, как и учёных, в этом веке не шибко-то жаловали и одарить могли разве что пеньковой верёвкой, ну или по доброте душевной проводить до площади и дровишек подбросить… в костёр. Хотя если по совести, то большинство всё-таки в магию уже не верило. А зря.       Как бы то ни было, но так уж повелось, что людей во все века впечатляли сила да стать, а не разум и знания. Какой-то книгочей с востока сетовал, что никто не позарится на мудрость, в придачу с которой идёт старость, зато за глупостью в довесок с молодостью выстроится бесконечная очередь. Эйтерн был согласен и не сетовал. Принимал как должное и работе над телом внимания уделял не меньше, чем над разумом. Благо времени на то и другое хватало с избытком. Видать, поэтому и приглашали Хейла-Медвежатника по кличке Шатун к костру и к столу, делились кружкой эля да рассказами о существах дивных, которых, как считают, и нет вовсе.       И не просто так получил Шатун своё прозвище. Долгие годы провёл он в исканиях и понял одно — не дадут ответа ни ритуалы древних колдунов Чёрной Земли, ни трактаты мудрецов-звездочётов, и без помощи ему не обойтись. Но был чернокнижник не только честолюбив, но и разумен! Знал он, многие жаждут знаний, власти, богатства и готовы заплатить любую цену. Этого делать он не собирался. Цель оправдывает средства только в случае спасения души. Эту сентенцию де Лойолы Хейл запомнил со школярских времён. Уж очень она нравилась его учителю мэтру Скварчиаре. Правда, вторую часть старый анатом предпочитал отбрасывать. Зря, за ошибки приходится платить, отчасти поэтому Хейл его и убил.       Как бы то ни было, видел Эйтерн, как корчились под испепеляющим взором Инквизиции, недремлющего и сурового Ока Церкви, другие колдуны и ведьмы. Отчасти поэтому Космач и предпочёл подождать, пока наука начнёт отвоёвывать себе место под солнцем, и перебраться сюда, чуть ли не на самый край Европы. Но не бушующее пламя костра останавливало его от того последнего шага, на который, по глупости, решились другие. Нет! Не заключит он договора с Нечистым, хоть и сулил тот неведанное могущество, по одной причине. Не мог Эйтерн мак Хейлин отказаться от души, от той Божьей искры, которая делала его человеком, то есть — Творцом. Сочетание, позволяющее некромантии стать уникальным направлением в тайных науках. Но мало кто это понял. Поэтому-то и причислили всех некромантов к чернокнижникам и приспешникам Князя Лжи. Да что некромантов! Любого, кто имел дело с магией. Но не без оснований, надо признать.       Поползли чаши весов, и в основе магии оказались не мудрость, не поиск знаний, а страсть и невежество. Вечная путаница в неутолимых желаниях и нежелание мириться с судьбой и законами бытия вызывала мечты о могуществе абсолютном, способном удовлетворить все запросы плоти. А слуги Тёмного тому потакали и гонялись за человеческими душами. Потому как сами-то творить не могли. Только изменять уже данный им мир. Воистину, Diabolus est simia Dei².       Космач искренне не понимал тех, кто додумался променять Божественное, недостижимое, на обычное земное — слитки золота, титулы… любовь ближнего. Плотскую. Особенно его, конечно, смешило последнее — продать душу, чтобы любить. Вершина глупости! Бред трубадуров. Сам некромант никогда не любил. Вернее, постарался забыть о том, как любил. Впрочем, безуспешно. Не любили и его. И считал он то за великое благо. Ибо любые отношения есть ограничения свободы. А свободу колдун ценил превыше всего, потому что она позволяла действовать. И Шатун действовал. Искал, узнавал, пробовал и… пришёл к выводу, что достиг предела. Дальше без помощи ему не двинуться.       Вот тогда великий маг Эйтерн Мак Хейлин, исписавший десятки тысяч страниц и в сотни раз больше прочитавший, резко повернулся и шагнул назад, к своим предкам. К безграмотным ведьмам и волховальникам, ведунам и знахаркам. Тем, для кого навести порчу, испортить молоко, приворожить человека являлось чуть ли не вершиной магического искусства. Не под силу им было вызвать Мефистоса вслед за известным доктором⁴ и, заперев в начертанном пентакле, подчинить своей воле. Да и не помышляли они об этом. Квасили соседям молоко, сушили лягушек да собирали травки, и были счастливы от того, что ни одна свадьба не обходилась без них, а ребятишки показывали пальцем вслед и ночами страшились подходить к их избам. Действительно, зачем демон, когда ощущаешь бурлящее могущество, нагнав порчу на соседского порося. И пусть не слуги Князя Тьмы приносят тебе драгоценные самородки, а змея-долгоноска отыскивает припрятанную кем-то монету, что с того?       Маги, алхимики, чернокнижники презирали своих деревенских собратьев. Вернее, таковыми их даже и не считали. И уж тем более Эйтерн Мак Хейлин. И вот он понял — зря! Ибо хранили все эти шептуны да ворожки тайну, над которой бились столетиями все великие университетские колдуны наиучёнейшие. Тайну Единения. То есть связи с Неизменённым миром. Нет, не так. Конечно же, тайны никакой те не хранили. Даже не подозревали о существовании этой Тайны. Они всего лишь жили! И секрет заключался в том, что не рядом с университетом, библиотекой, алхимической лабораторией, а рядом с лесом, омутом, холмами. И были у них соседи — не аптекарь, профессор или князь, а домовой, лешак да обдериха. И, естественно, феи! Волшебный народ, жители холмов, добрые соседи. Ши. Существа неведомые, непредсказуемые и, порой, очень могущественные.       Именно поддержкой такого союзника и решил заручиться Эйтерн мак Хейлин. Но просить колдун не привык, он привык брать! Причём всегда самое лучшее. «Лучшим» в данном случае была прекрасная Королева Фей, смертным известная как Катрион де Лоссе, Чистая Роза или попросту — Катринэ. Часто её видели. Могла она мчаться по лесу во главе охоты за белым оленем, а могла и в танце кружить на лугу вместе с подругами. Или даже постучаться в двери и попросить миску овса. («А вот это бы было кстати», — усмехнулся тогда Космач, услыхав историю от старой трактирщицы. Но, поскольку ему никогда особо не везло, то и возлагать все свои надежды на визит Королевы Фей в Кэр Туир за овсянкой он не стал.) Легенды о её красоте передавались из поколения в поколение, но не очень-то они интересовали чародея, пусть и говорили, что не было прекрасней существа в подлунном мире с момента его творения, и даже единороги, самые гордые из всех созданий, склоняли головы, когда встречали Королеву на лесной тропинке.       С любопытством неизмеримо большим прислушивался колдун к сказаниям о её волшебной силе. И не могли его отпугнуть рассказы о жестокости Королевы, о том, что никогда не оставался безнаказанным обидчик, посмевший причинить вред её народу.       Если собрать все истории в многотомную антологию и провести анализ, то все сюжеты свелись бы к двум- восхищению хитростью и жестокой забавой или справедливостью и великолепием Королевы и оба Эйтерн Мак Хейлин услышал в «Третьем петухе». Немудрено — лучшей отправной точки для поисков было не сыскать. И ведомо почему… Не приведи Господь оказаться пришлому человеку в тех краях, ну, а уж если не уберёг его ангел-хранитель, то неминуемо очутится он в харчевне «Третий петух», ну, а коли очутится, то не только без гроша останется, но и наслушается такого, что на несколько ночей сна лишится, это уж как пить дать.

***

      — Трагично. — Космач не поморщившись отхлебнул местного пойла, возвращая разговор в прежнее русло. — Но на вескую причину пока не тянет.       Скрыпун сплюнул и замолчал. Колдун торопить не стал, понял, что предстоит не просто байка. Потому застольникам и надоело. Не любит народ личные драмы.       — Не надо, потому что барон местный лютует, — наконец со скрипом выдавил из себя рассказчик.       — А чего лютует–то?       — О том и сказ!       — Слышь, сказочник, — не выдержал неугомонный бородач, — если ты «слово–кружка» чередовать вздумал, то эту сосну точно не свалишь. Сам раньше скопытишься. Уж лучше я расскажу.       — Ну чё ты ржёшь без конца… — скрипнул рыжеволосый.       — Э не-е-е, был бы без конца — не ржал. А вот ты снулый как раз поэтому. Словно фейка тебя яиц лишила, а не… кароч, — продолжил верзила, когда смех утих, — махал его шурин однажды по обыкновению молотком, а тут к нему фея подкатывает…       — Заткнись, а… — попросил рыжий. — Но, собственно, так и было. Солнце к закату клонилось, когда та нечисть–то явилась. К самой кузне подлетела на роскошном вороном жеребце. Верхом, да без седла. Шурин никогда прежде ни коня, ни девки такой не видывал. Ни жестокости. Всадница животину загнала почти. Рот удилами разорван, с морды кровавая пена капает. Бока вздымаются, на них смотреть страшно, до мяса шпорами и плетью разорваны. А девица престранно себя ведёт. Бестыже. Подол до пупа разрезан, кажись, всё платье на одном широком ремне держится, а тот сплошь каменьями усыпан. Портков то ли совсем нема, то ли из такой тончайшей кожи или шёлка сделаны, что весь срам наружу. А сапоги до самой промежности. Да блескучие, как масло после жарки.       — Ну, дык, ведомо, — выглянул из-за кружки тощий с подбитым глазом. — Она их вываренным жиром детишек уворованных некрещеных натирает, чтоб летать потом можнось было.       Глазастенькая девчонка охнула. А бородач хохотнул:       — Ага, на Лысую гору. Промежность натерев, чтоб срамной уд дьявола проскальзывал. Брехня это всё, друже, Катринэ не ведьма. Она фея, мать её, что в сотню раз хуже. Ведьма что? В омут её головой и с концами. А с феей что сделаешь?       Эйтерн Мак Хейлин мог бы поделиться опытом. Рассказать, что надо делать и с ведьмами и с феями. И чего не надо категорически. Например, совать в омут головой. Но смолчал, терпеливо ожидая продолжения рассказа.       — Как бы то ни было, — продолжил Скрыпун, когда спор начал утихать, — шурин поначалу и не понял, кто перед ним, решил, что полюбовница какая–нибудь баронская. Всем известно, тот с причудами. Сам попавшихся на дороге мужика, бабу ли запороть может и девок себе таких же выбирает. А сынок, паскуда, и того хуже. Поэтому и говорю, не надо тебе на Остров. Лютует барон.       — Ладно тебе про барона, про фею сказывай, — поторопил специалист по отвару детишек.       — А что про неё сказывать? Лярва она и есть, — рыжий сплюнул, — сверкнула синими глазищами, спрашивает: «Мил человек, не подскажешь, где жеребчика мериновать можно? Ретивый стал, буйный». И словно в подтверждение конь как заржёт, как шарахнется! Деваха только расхохоталась. Звонко так. И острым каблуком коню в бок — хрясь! Шурин даже не выдержал: «Почто с животинкой так обращаетесь, милсдарыня? Все ж божьи твари». Она снова расхохоталась, а потом вдруг как–то печально посмотрела и говорит: «Увы, нет, мил человек, не все», и спрыгнула на землю. Её каблучищи длинные да тонкие в грязи на дворе увязнуть должны были, ан нет. Девица как по воздуху проплыла, лишь лёгкий след от острых серебряных подковок остался. В форме копытца. Тут–то шурин и начал смекать, что к чему. Страшно стало, едва лужу не напрудил, но собрался с духом и поклонился: «Добрая госпожа, прости недостойного, за то, что перечить посмел». «Узнал, значит, молодец!» — улыбнулась пришлая. «Узнал, госпожа, но обещанного дать не могу», — тихо так сказал и голову опустил. И фея замолчала. А потом с грустью так и говорит: «Жаль, я уж подумала, что в кои–то веки честного человека встретила. Но неволить не буду. На то он и выбор. Но хоть жеребца моего дикого подковать сможешь, или тоже откажешься?» «Что ты, госпожа, — встрепенулся обрадованный шурин. — Мигом исполню. Только не серчай. Прости меня за попятки. Не могу я внука отдать, хоть и от насильника он, но кровинушка–то наполовину родная. Прости неразумного, не отнимай дитяко». «Господь прощает, кузнец, Его проси. Я не умею. Да и нет у меня души. Прощай». «А конь?» «Себе оставь. В хозяйстве пригодится. Только уздечку не снимай». «Спасибо, госпожа, за милость. За великодушие твоё!» — шурин даже на колени упал, хотел сапог поцеловать, но пришелица отступила на шаг. «На сегодня мне хватит. Я не Бефана³, кузнец. Я не разношу подарки и, повторяю, нет у меня души, ни великой, ни малой. Я всего лишь отвожу к перепутью. А дальше выбирайтесь сами. Прощай. Больше мы не увидимся. Помни об уздечке!» «Но почему, госпожа?!» «Мы — хитрые жители холмов, ставить условия наша излюбленная игра. Ты ведь тоже хитрый, кузнец, иначе бы не просил меня отомстить за честь дочери». «А что я мог? Он ведь сын барона…». «Да–да! — расхохоталась незнакомка и тряхнула гривой светлых с серебристым отливом луны волос, — Поэтому лучше сразу обратиться в Королеве, а потом съюлить. Конечно, нечисть старосте не пожалуется. Мне вот только интересно, чем же суд барона страшнее моего? Давай, кузнец, приступай к работе. Жеребец заждался».       Скрыпун замолчал, уставившись в кружку. На сей раз, кажется, совсем.       — Ну, а если всё ж наведаюсь на остров, — нарушил молчание Шатун, — с твоим шурином поговорить–то можно?       — Поговори, кто ж тебе запретит.       — А где его найти?       — У перекрёстка, за кладбищенской оградой похоронен. Так что поговорить–то можешь, но вот он не ответит.       «Мне ответит», — подумал колдун, но произнёс другое:       — А что за оградой–то? Самоубийца что ли?       — Можно и так сказать, — тяжело хмыкнул рыжий. — Раз с проклятой нечистью связался. А так… вздёрнули его по приказу барона. За изуверства, над баронским выродком учинённые.       — Да не штопай ты прореху гнильём! Говори как есть! — взревел, не выдержав, бородач, до этого изъегозившийся на своём стуле от нетерпения, словно ему ежа в портки сунули. — Шурин этот его жадюга тот ещё был. День подождал, два, а потом думает, уздечка дорогая, что добру пропадать. Серебром шита. Снесу на рынок. И только снял с коня — вшик, — перед ним уродец баронский лежит, голый, в крови, рот раздёрнут, а к ногам и рукам подковы прибиты с кузнечным клеймом шурина. Соседи вой подняли, тут уж не отмазаться. Холмистая ведьма–то свою часть уговора выполнила, а кузнец обосрался и закончил в петле.       — М-да, обычно наоборот бывает, — вставил Шатун.       Бородач отмахнулся:       — В общем, страшился баронского суда, его и получил. Сказке конец, наливай по новой. А я те лучше расскажу, чегось там на поляне было. Как она баронского высерка в жеребятину превратила. Он на ней ночку «поскакал», а потом и она его под утро оседлала.       Космач не перебивал, только взглянул на опустившего голову рыжего. Да, не в чести в пивнушках человеческие драмы. То ли дело байки о сношениях фей. Что ж, и их послушать можно. Только бы девчонку отсюда выпроводить. Не для её ушей предстоящий рассказ. Хотя, какое ему дело. Месяц, два, и пойдёт по рукам, принося лишнюю монетку в мошну трактирщика. А может уже. Кто разберёт. Знанием женщин колдун похвастаться не мог и вообще не любил вмешиваться в чужие дела и судьбы. Чревато.       — Значит так, — начал бородач, получив очередную кружку местной дряни. — Харчок этот, из утробы баронесской вытекший, хоть мордой и смазлив был, а нутром — говно. Местных девок портить любил. Налетит на своём коне, подхватит, поперёк седла перекинет и… Вот и с кузнецовой дочкой так же. А отец не стерпел. В полночь требы, как заведено, принёс и к самой Королеве нечисти обратился. С просьбой наказать насильника, а взамен пообещал, как водится, отдать то, о чём не ведает. Ну, а ведомо о чём не ведает. Гыхрм! — то ли рыгнул, то ли витиевато приукрасил рассказ бородатый, сопроводив этот звук огромным глотком пойла из деревянной кружки. Отрыгнул, на сей раз не оставив надежды спутать это с каким-либо междометием. — Так вот, ублюдок-то в животе у дочурки уже поселился. А нечисти только то и надо. Своих-то детёнышей нет.       — Угу, — поддакнул друже с подбитым глазом, — человеческие дитяти потребны мазь варить.       — Заткнись, а… Так вот… Сука… сбился… — Ещё один громадный глоток, опустошивший кружку, видимо, помог найти тропу в зарослях мыслей или на пустыре. Как бы то ни было, мужчина продолжил: — феи эти хотя и с формами, но мелкие и тощие, но, сука, красивые. Вон как эта востроглазая красношапка… И хочется, и стыдно. И живут они… ну, пока не помрут, в общем. И падки, твари, до людей. Потому как у всех ихних мужиков стручки отсохли за древностью лет. Но самое мерзкое — это фейный поцелуй. У них язык что твоя гадюка, доползает до самого сердца и…       Девчушка снова вспыхнула, как головешка в камине, и спрятала свои зеркальца души (если верить поэтам) за густыми ресницами. Космач с удивлением поймал себя на непривычном движении губ. И что вдвойне странно — искреннем: он улыбался…