Сказки
20 ноября 2020 г., 02:37
Колдун сидел и слушал, полуприкрыв глаза, а слова кружили, очищаясь от шелухи, скверны, как зерно на току под ударами цепа. Он понимал, что всё это байки, россказни, и на самом деле, конечно, было иначе, если вообще было, но по сути это и не важно, важен складывающийся образ. Основа любой магии. Об этом знали древние и исписывали стены пещер, а затем гробниц, ибо на первом месте стоит ощущение. И именно оно реально. Недаром, художник считался повелителем жизни. Этим колдун и занимался, прислушиваясь к байкам в трактирах и у костров, писал воображаемые картины и, как молотильщик на гумне, очищал зёрна слов от плевел и соломы. Знал некромант, какова власть у Слова, порождающего чувства, и какие тайны может оно раскрыть. Но знал и другое, что сильнее Слова в мире только Вера. А в то, что рассказывают за стойками придорожных трактиров, люди верили, безоговорочно.
Поэтому–то и внимал Космач рассказам о заснувших драконах, что обросли мхом и превратились в горные хребты. О громадной рыбе, которую моряки по неведению за остров принимают. И, конечно, о феях. Об их прекрасной и могучей Королеве. Тогда–то и напрягался колдун, загорались его глаза странным блеском и подавался он вперёд, чтоб не пропустить ни одного слова. И долго потом выспрашивал, что да как, когда и где. А всё потому, что была у него мечта тайная, дума сокровенная — выкрасть могучую фею, заставить служить себе прекрасную Королеву. Потому что, хоть и сильным он был колдуном, но не мог главного добиться, . Не мог разбросанные миры, нанизать как бусинки на одну нитку и себе на шею нацепить. Свободным стать. Бессмертным. Внемирным. Властелином над жизнью и смертью! А после вернуться назад, найти тех, кого потерял и прошлое изменить. Ибо пуста магия смерти без магии жизни. Вот таким было самое заветное, жгучее желание воина, учёного и чернокнижника-некроманта Эйтерна Мак Хейлина.
И он знал, что рано или поздно встретит королеву Фей. Волшебные существа привязаны к этому миру, и вынуждены делать то, что о них думают люди, истинные творцы. Такие как Скрыпун или бородач с друже… Это и есть величайший и страшный секрет волшебного народца. Поэтому любая небылица отчасти становилась правдой. Образ всегда связан с оригиналом. Именно поэтому сейчас в голове учёного, философа и чернокнижника Эйтерна Мак Хейлина под шумный гомон собутыльников разворачивались скабрёзные сценки, достойные потешных балаганов для черни, приправленные толикой извращённо–кровавого сладострастия. И когда встретит он Королеву, вполне возможно будет она по воле перепивших демиургов в платье с разрезом до пупа, корсете с каменьями, да сапогах, блескучих от жирка некрещённых младенчиков. Хотя и прекрасно понимал Шатун, как работает сознание, как древние мифы превращаются в современный страшилки, что каблуки — это копыта дьяволицы, подчёркивающие статус, как и камни драгоценные, как и краса или уродство неземные, инфернальные, что разрез до пупа, неубранные волосы отражают распущенность и сексуальную свободу, вакханалию языческих мистерий и независимость от мужчин, бунт против патриархата, главные черты ведьмы, за что, собственно и жгли молодых да красивых во все века и во всех странах. Жгли, вешали, топили. Ну, а кожа и сапоги блескучие — змеиные атрибуты гостьи из другого мира, мира мёртвых. Невольно Ламию да Ехидну¹ вспомнишь. Хоть наверняка Скрыпун о таких и не слыхивал. Колдун невесело усмехнулся и стал рисовать картину. Образы оживали.
***
Тело молодого парня распростёрто на земле, тёмные кудри разметались по измятой траве, а глаза закрыты в предвкушении блаженства. Две стройные красавицы с диковинным цветом волос, ласкают рельефные мышцы, втирая в них пахучую мазь. Зелёные и огненные локоны падают на сильное тело, оттеняя его обнажённость. Юноша стонет в полузабытьи. «Сука… я в сказку попал! А ещё не верил в фей», — шепчет он и притягивает девушек к себе. Те уворачиваются легко, как порыв ветерка. Их смех сливается с шелестом травы. И слышится в нём что–то страшное, неизбежное. Ещё две красавицы стоят чуть поодаль у берёзы. Они разительно непохожи, и в то же время неуловимо близки. — Ты опять за своё. И снова жестокость. Оставь людей, Кэй. Ты становишься чудовищем. — Потому что такой меня хотят видеть, Мэй. Ты же знаешь, я никогда не прихожу сама. Меня зовут. — Эй, девчонки, идите ко мне, — раздаётся голос парня из–под пелены волос, — Потом расскажете своим прыщавым эльфикам, каковы настоящие мужчины... — Зовут… Иди, — фыркнула та, что выше, и палочка, которую она вертела, хрустнула в сильных пальцах. — Не ревнуй, Мэй. Он зовёт и тебя. Идём? — тонкие пальцы беловолосой коснулись лица подруги. Та отшатнулась. — Иди…ты! Моя госпожа! И я пойду… своей дорогой, с Вашего позволения. Королевские забавы не для меня, играйте с фрейлинами, — и, присев в реверансе, высокая нимфа растворилась в зелени леса. — О! Мэй опять надулась. Ну ей же хуже, — хихикнула Огневушка, покрывая поцелуями блестящую от мази грудь парня. — Мы закончили, Кэй. Он твой, госпожа. — Да! Я твой, блондиночка — бляндиночка! Иди и я тебя… — Мальчик, хмель, хвастовство и мнимая сила — опасное сочетание. Ты ведь из благородных кровей и, кажется, должен понимать, как разговаривают с королевой. Я Катринэ, Царица Фей. Хозяйка Сумерачного Сада — Ха! Срать на твой сад! Я поймал фейку за хвост и теперь ты обязана мне подчиняться! Забрал её шкурку! Я помню сказки! А ну, поцелуй господина, Королевка! Говорят, твой поцелуй так прекрасен, что может разбудить мертвеца. Его невозможно забыть, он волшебный! Так что обмен: я вам шкуру, ну, а вы мне… — О! Какой начитанный юноша! Как твоё имя? Я польщена! Ты слышал об обмене и поцелуе феи? Что ж, желаниям свойственно исполняться. Действительно, его ты никогда не забудешь. Но, увы, это единственная правда о моём поцелуе. Так как же твоё имя, дерзкий юноша? — Ха! Нашла дурака! А то я не знаю, что имя — это власть! Хер я… Неуловимое движение… Кожей гадюки сверкнул сапог, и серебряное жало каблука распороло губы, оставив слова пузыриться в котелке рта, внезапно наполнившегося хрипом, кровью и осколками зубов. — Да, очень похоже на то, — королева приложила палец к его разбитым губам, — Я и сама сразу так подумала. Но ты ведь понимаешь, малыш, что если ты не какой-нибудь Херберт, Хервин, Херимон или сам Херкьюлис, то я восприму это как оскорбление и мне придётся вырвать твой язык? — её пальцы, затянутые в тонкую кожу перчаток, скользнули к его горлу и сжались, — А я этого не хочу. Ведь я обещала тебя поцеловать. А поцелуй без языка — вроде, как и не поцелуй вовсе… — Ты, шука…! — кровяная гночевица выплеснулась наружу, вскипев пеной слюней и мата, — Ты не знаешь кто я! Мой отец… Второй удар, на сей раз носком сапога пришёлся в горло. Хрип сменился на бульканье. Тело дёрнулось в рвотном спазме. Наружу изверглась мерзкая лава выпитого и съеденного за день. Катринэ брезгливо отряхнула сапожок. — Переверните его, а то захлебнётся. Какую же гадость жрут люди! Феи перекатили несчастного на бок, прижимая напрягшееся тело к земле. Их ногти впились в кожу, разрывая её, добираясь до мяса. — Беда в том, что знаю, — как ни в чём не бывало продолжила Катринэ, — Никакой ты не Херкьюлис, а Дерек О’Доннел, барончик младший, любитель невинных девушек. Поэтому… ты сам предложил обмен. Шкурка за шкуру. Из человеческой кожи выходят неплохие перчатки. Думаю, старые пришла пора сменить. после сегодняшнего их уже вряд ли отчистят. Юноша завыл, из глаз его брызнули слёзы. — Брось, не плачь, мальчик, уже поздно, ведь ты попал в сказку. Тебя поцелует Королева Фей. Не кричи… Будет только хуже… А ты ведь так любишь сказки…***
Космач открыл глаза. За столом по–прежнему пили и ржали. — … укатала его чертовка, — басил бородач, — до мыла, а потом кузнецу сдала. Он его и подковал… ха. А потом и сам в петлю бейлифа. Хитрозадая сука. Изворотливая! — Она не такая! — раздался голосок, молчавшей доселе девчонки, — не распутная и не изворотливая! Она справедливая! — Эффект превзошёл все ожидания — повисла тишина. Даже колдун поднял бровь. — Чё ты пискнула? — разъярился бородач, он явно не привык, чтоб его перебивали, — ты — не нечисть, тебя и отыметь можно и плевать на размер! — Погоди, — Хейл вскинул руку, — отыметь, как мы из твоего рассказа поняли, любого можно. Так что ещё неизвестно, кто кого. Глянь на неё, уверен, что не нечисть? Вон как глазёнки сузила. Зыркни в портки-то, вдруг твоё хозяйство по её размеру стало. За столом заржали. Бородач насупился. — Да брось, Медвежатник. Какая из неё фея. Росточком да фигуркой разве что. Да и я ж шучу. Никто её тут не тронет. Хоть и приблуда она. Из соседней деревни. Полоумной одной дочка. Как отец сгинул, мать сдвинулась, а жаль… Баба стоящая, одна бы не осталась, — за столом согласно загудели, — ну и эта, тож, малость малохольная. Годков шестнадцать уж, а не растёт ни хрена, тощая как штакетина надвое треснувшая, ни жопы, ни ляжек, ну, грудастая в мать, это да, не отнимешь, но ведёт себя как дитё сущее. Напялит шапчонку и в лес, к бабке, якобы, хоть и нет у неё никого. Сожрут её волки. А что делать? На цепь не посадишь. Ладно, малявка, давай свою сказочку про цветочки. Весь настрой угробила. Эй, ещё эля! Космач усмехнулся, он уже чувствовал соль второго типа историй, которые звучали неизмеримо краше, поэтичнее, но и банальнее. Девчушка, очаровательно зарделась, бросила застенчивый взгляд на колдуна и начала: «В здешнем лесу, что до сих пор высится вон там, за холмами. Когда–то в стародавние времена, ну давненько то есть, когда мы ещё тут не поселились, была полянка, значит. В этом лесу. Да не простая, а чудо какая хорошенькая. Сплошь её усыпали дивные, нежные розы. Как будто кто–то расстелил яркий плащ под суровыми и колючими елями. Неодобрительно покачивали они мохнатыми головами да разводили разлапистые ветки, слушая щебечущую болтовню цветов. — Ох, сестрицы, а ведь действительно, мы самые прекрасные из всего, что есть на свете? — Да, наши лепестки краше разрумянившейся зари. — Да–да!!! Никто не сравнится с нами. Ни зверь лесной, ни человек красной. — Так уж и никто? — вдруг раздался голос, в котором слились и вздохи ветра, и шум дубравы, и звон весеннего ручья. — Катринэ… — зашептались и тут же смолкли ели, склонив вершины в немом восхищении. — Катринэ! — пропел ветер и затих, заворожённый, коснувшись дыханием волос Королевы. — Катринэ… — зашелестели травы, покрывая поцелуями её ноги. — Я не ослышалась? Вы считаете, что прекраснее меня? Катринэ — Царицы Фей? Вы, мелкие и слабенькие — она нагнулась и сорвала цветок, — Разве настоящая красота… ай! — острый шип сорванной розы глубоко вонзился в нежную ладонь. — Ах так! — Глаза Королевы потемнели, и весь мир затаил дыхание. Перестали щебетать птицы. Белки замерли на ветвях. Бедные розы отшатнулись от разгневанной феи, теряя от ужаса свой волшебный румянец. А Катринэ вдруг рассмеялась и махнула рукой, роняя капельки своей крови на белые от ужаса лепестки. — Запомните! Настоящая красота не может быть слаба и беззащитна! Вы же действительно прекрасны! И если я — Королева Фей, то эта роза, пролившая мою кровь, по праву — королева цветов! Вот так и появились красные и белые розы, — закончила девушка. — Это мне бабушка рассказывала, а ещё она мне плащик сшила и шапочку, как у королевы цветов! Вот!» Странно. Девчонку слушали внимательно, посмеивались, но по-доброму. Не харкали, не сморкались. Казалось, своей малохольностью и непосредственностью она облагораживает трактирное общество. И даже грубые мужики становятся мягче. Феномен. Но колдуну было плевать. Он думал о Катринэ и делал выводы. А вывод пока напрашивался один, нрав у Королевы ох какой неуравновешенный и взбалмошный. А взбалмошных некромант не любил.
Примечания:
¹ Чудовища в виде женщины-змеи в античной мифологии
