Записки из стационара

— Следующий, пожалуйте, — улыбнулся Рил. Эльд с каменным лицом посмотрел на открытую колыбель, потом на целителя и снова на колыбель. Он был одет, как для формального выхода в свет, хотя в клинике это было полной бессмыслицей, тем более — на чистке, где приходится расстаться со всеми покровами, физическими и ментальными. И всё же плотно прилегающая водолазка с пиджаком успокаивали, рисовали границы тела, которое опять рисковало превратиться в неощутимый бумажный фонарик. Синий свет колыбели вызывал двойственные ощущения. Он коробил, задевал что-то глубинное, ощущался чем-то чужим и слишком чистым, как илхи на перекрёстках города. По сути даже механика капсулы и деревьев была сходной, размышлял Эльд, механически складывая в стопочку весь свой ненужный маскарад. Машина выворачивает тебя, как карман, вытряхивает, как клавиатуру. Однако при этом она забирает всё, что тянет вниз, и великолепное чувство отступившей боли стоит двух недель постельного режима. Забавно, отстранённо подумал он, как это всё напоминает один древний ритуал! Только теперь мы делаем это с собой самими, потому что слишком много чуждой энергетики проходит через наши поля, смешивает и сплетает их в непотребный клубок, который продрать можно только силой, через боль и преодоление. Беспокойные руки плотно легли в фиксаторы, заставив комиссара задуматься: напоминает ли колыбель голографический модуль или наоборот? Впрочем, неважно. Он напрягся, пытаясь сдвинуться, вытянулся так, что на худых предплечьях верёвками проступили сухожилия. Проверка была необходима: фиксианские сотрудники ИнтерГПола, пусть и в смягчённой форме, тоже проходили печально известные «курсы допросов», и в полусознательном состоянии Эльд мог освободиться даже из такой фиксации, повредить механизм и навредить себе самому. Но колыбель, слава космосу, держала крепко. Дрожь волнами проходила по всем нервам, отдавалась пульсацией в горле. Мерзость, засевшая в организме, билась, чувствуя, что ей вот-вот снова перекроют воздух. Эльд сжал зубы и постарался расслабиться, выдохнул в накрывшую лицо маску. Всё пребывание в Восстановительном Центре было не более чем игрой, возможностью сложить с себя все обязательства, временно стать меньше, проще и жальче, чем позволяла должность, и логическим завершением этой игры всегда была капсула энерголитического фильтрирования, пресловутая колыбель. В ней комиссар чувствовал себя спелёнутым младенцем, эмбрионом, сполна испытывал то, чего искал, спутывая «лишние» руки и облачаясь в жёсткие костюмы-футляры. После постоянного неусыпного контроля над собственным телом и плавающим эмополем заданные извне границы, со стороны кажущиеся малогуманными, были настоящим избавлением, жестом милосердия. В эти пару часов он полностью передавал ответственность за себя другим — целителю, технике. Цепкое и нервное, как многорукий спрут, эмополе вилось, ощупывая закрывшуюся крышку, но вскоре утонуло в прозрачном геле. Через маску шёл чистый воздух, за крышкой маячил силуэт главного целителя. Тот возился с дополнительными настройками, которые Эльду требовались из-за болезни. Целитель вообще каждый раз качал головой, говорил, не может одобрить такое лечение — и каждый раз всё же открывал капсулу. Знал бы он, какими домашними средствами комиссар лечился последний месяц до чистки — за голову бы схватился от ужаса! Положение в капсуле не позволяло видеть собственное тело, и хорошо, что так: Эльду оно не нравилось, казалось слишком длинным, костистым и некрасивым, слишком дёрганым и до гадства физическим. В колыбели же все чувства притуплялись, гель словно замораживал кожу — только горели искрами эмпатические каналы-рецепторы, чей сигнал столь разительно отличался от лишней информации, которой его изо дня в день заливал чересчур чуткий организм. Капсула работала, брала из опустившихся рук поводья и дарила результат, которого Эльд при всём желании не мог бы добиться сам. Память раскрывалась, отдавала всё наболевшее, оно уходило, и прожжённые дорожки затягивались прозрачной жидкостью… Желудок содрогнулся, напоминая сразу и об утреннем чае, выпитом вопреки предписанному посту, и о чересчур живом кошмаре, миелограмму с которым Эльд так и не смог уничтожить. Не смог, ну так выйдет из колыбели и сможет! Жжение уходило из рук и живота, собиралось облаком там, где ему и место: за плечами, как парашют или тонкие пластины… крылья. Я был птицей. Я помню себя крылатым. «Где твои крылья, где твои крылья, которые так нравились мне?» В горле жгло, как от рвоты — не то утренний чай, не то катарсис в духе античных философов. Наверное, всё-таки чай… Любой другой фиксианец содрогнулся бы от того, как машина ворошила воспоминания, вызывала самые болезненные триггеры и снова отметала, отводила, листала книгу тайных грехов и приставших мерзостей. Любой другой, но не Эльд. Слишком честно и часто он сам листал эту книгу и мысленно казнил себя за каждый пункт. Очередной импульс огнём прошёл по рецепторам, прогнал по коже жаркую волну, но в ней больше не было мерзкой жадности, не было стыда. Паталипутра, город соблазнов, ударил в голову пряными запахами базара, обволакивал пёстрыми красками, оказался одновременно рядом и за тысячу астрономических единиц. Подмигнул жёлтым глазом Починиссимус, на сетчатке миллиардами искр взорвался «элизий», а на пальцах огнём загорелся отпечаток чьих-то губ. В бред вплеталась мелодия «Янтарных берегов» с тихим, как сердцебиение, постукиванием барабанов.  — Что, — тоскливо прошептал Эльд, цепляя губами холодную маску, из которой струйкой шёл воздух, — и так тоже нельзя? Приятно же… Он не знал, ни с кем говорит, ни зачем, у кого просит поддержки, знал только: некто прав, как прав был Иильс. Жаркая энергия медленно, сладостно разрушала нервную систему изнутри, удовольствие заглушало голос разума, предавала даже железная воля — и вот само мироустройство пришло требовать от него сознательного отказа. Приём, я Махаон, я Рамзес, я Эльд Зирра… кто вы? Раньше он сказал бы, что с ним говорит илха, потом — что самая ия, текущая в ветвях белого дерева, а теперь снова баюкал себя в мудром незнании. Знаю лишь, что ничего не знаю… Современные люди, дети науки, не верили в богов и духов, и комиссар не был исключением. Однако в минуты слабости он всякий раз обращался наверх, делая единственный возможный выбор между светом и бездной. Колыбель, затрагивающая поначалу самые тёмные струны измученной души, закрывшись, становилась для Эльда исповедью, молитвой, связью с чистым и праведным источником жизненной энергии. Когда кружится голова, невозможно ходить по грани, неразумно качать права в хороводе своих желаний… Чёрт, стихи, как вы невовремя, как пить дать забуду после чистки! Какая досада! В колыбели даже упоминание чёрта отдавалось ударом по нервным окончаниям, ругательства оскорбляли хрустально-чистый живой свет. Машина машиной, а ия остаётся собой, даже облечённая в гель и провода. В голове копошился муравейник, мозг судорожно цеплялся за желания и воспоминания.  — Не хочу, — он мотнул головой, как капризный ребёнок, прилипая щекой к прорезиненным бокам подголовника, — не дам, это моё! Жить хочу вольно, драться, ругаться, повелевать, любить, страдать!.. Что? Откуда? Снова старая мерзость! Не пристали фиксианцу такие движения души. Хочешь страдать — делай это сейчас, расставайся с горячкой, отрывай её от себя с кровью и мясом, мучай себя вволю, ия заберёт боль. Ты фиксианец, эмпат, сам Третий Капитан не постыдился тебя, твоей припадочной болтовни и неумелой помощи! Эльд вцепился в эту мысль, как в спасательный круг. Он фиксианец. Да будь он хоть крокрысец, коим он не был — даже у тех есть ия. Не имеешь света сам, так позволь наполнить себя извне, продезинфицировать, прокрасить, как подобранный в космосе катер! Здесь не топорное выбивание энергии из взаимодействия, из живых существ, здесь сам источник. Капсула даёт гораздо больше, чем забирает. Он выйдет отбеленным, опустошённым, и ему выбирать, чем наполнить себя. В этот раз он будет беречься, держать экран высоко и руки чистыми… А майку из аквапарка он выбросит, зачем только купил! Решения давались легко, мысли — ровным потоком, хотя тело и жгло, как сплошную ссадину. Стихи не забывались. Мерзостный осьминог вздохнул и свернулся, опустив щупальца куда-то в спинной мозг. Либо крылья, либо щупальца. Другого не дано.