Блоха

До конца каникул оставалось всего два дня, и это определенно чувствовалось в поведении каждого студента в этот период. Взгляд становился грустнее, дыхание тяжелее, а в легких сумках и рюкзаках снова стали появляться тетради и ручки. Антонина всегда с особым трепетом готовилась к первому сентября, готовя наряд на линейку и составляя гардероб на первую неделю, подписывала тетради по списку предметов, скупала стикеры и маркеры выделители в канцелярских магазинах. Но в этот раз ко всему, что касалось учебы она отнеслась необычно меланхолично, чем удивила не только мать, которая не сводила глаз со своей дочери, но и отца. Но на его резкие и даже грубые замечания Антонина отвечала в той же колючей манере, хотя по-прежнему держала все под контролем. Девушка была все так же худа и пропускала почти все приемы пищи, перебиваясь крекерами, сыром и сладким чаем. Ее желудок был по-настоящему заполнен только тогда, когда она выходила на улицу вместе с Тимофеем, и он заставлял ее съесть хотя бы четверть своей шавермы. Желудок девушки тяжело урчал, пытаясь переварить камень в виде овощей и мяса в лаваше, пока она медленно раскачивалась на металлической качели, а Тима сидел на скамье, наблюдая за ней, чуть приподняв уголки губ. — И зачем ты так смотришь? — спросила Серебрякова, уловив этот взгляд на себе. — Не могу оторваться, — честно ответил парень и наклонился чуть вперед, будто разглядывает редкую и красивую картину на выставке, пытаясь изучить каждую ее деталь. Антонина фыркнула и улыбнулась. Тимофей целовал девушку в щеку и обнимал за углом ее дома, откуда их не смог бы увидеть ее отец, но большего себе не позволял, хотя Серебрякова то и дело поднимала томные глаза на Беляева и приоткрывала губы. Тимофей облизывался, но не делал ничего из того, чего бы хотел, наказывая девушку за то, как она игнорировала его весь первый курс. — Еще не замерзла? — спросил Тима, увидев, как девушка поморщилась в своей джинсовке. — Да, становится прохладно, — вздохнула она и тоже посмотрела в глаза парня. — Но я не хочу домой. — Ко мне в общагу? Беляев весело усмехнулся и даже рассмеялся, представив девушку в антураже потрепанной комнатушки, которую он делил с еще одним студентом с третьего курса. — Тимофей, — Антонина укоризненно посмотрела на своего собеседника и наклонила голову. — Однажды ты заставишь меня жить своей жизнью, но пока даже слово «общага» меня пугает больше, чем шанс заболеть холерой. Беляев рассмеялся, закидывая голову назад. — Может, тогда мне жить твоей жизнью? — предложил он, вставая со скамью и подойдя к качелям, обвив пальцы вокруг одной из труб. — Буду круглым отличником, носить рубашки, познакомлюсь с твоими родителями и… Антонина прервала его своим колким взглядом, и Тимофей тут же прикусил язык. — Они же твои родители, блин, — вздохнул Тимофей. — Было бы лучше, если бы я выросла в детском доме… Антонина почувствовала, как качели содрогнулись от того, как сильно Тимофей их сжал, пытаясь справиться с дрожью в теле. — Никогда так не говори, — сказал он. — Ты не знаешь, что это такое и слава Богу. Я бы все отдал, чтобы жить вместе с родителями или хоть раз еще маму увидеть. А твоя жива, здорова и заботится о тебе… — До этого она заботилась только о себе, не думая защитить меня от отца. А теперь, когда я сама могу за себя постоять, она вдруг решила… — Да не будь ты такой жестокой, — мягко сказал Тимофей и присел на корточки напротив девушки и взял ее холодные пальцы в свои горячие руки. — Не ругай маму за то, что у тебя получается быть сильной лучше, чем у нее. Договорились? Бука. Он коснулся большим пальцем уголка ее губ, заставляя улыбнуться, и Антонина медленно моргнула, точно кошка, выказывающая свою симпатию и прижалась щекой к его ладони. — Пойдем домой, ты замерзла, — скомандовал Тимофей и встал, подавая ей руку.

***

Настя уткнулась носом в грудь Толи, мирно посапывая, находясь где-то на границе сна и реальности. Она то и дело крутилась на узкой кровати Толи в их с Аркашей съемной квартире, пытаясь вжаться в Шишкина сильнее. Толя своей большой рукой обнимал ее, поглаживая ладонью по спине и до сих пор не мог поверить в то, что Настя теперь его, и ему можно дотрагиваться до нее, не боясь, что она поймет больше нужного по его прикосновениям. Сегодня они весь день сидели у него в комнате, наслаждаясь последним днем каникул за просмотром ее любимых фильмов. Толя жуть как не хотел смотреть «Скажи что-нибудь» с Джоном Кьюсаком, но Настя настояла ради своей любимой сцены с магнитофоном во дворе Айони Скай, но не дождалась и уснула, пригревшись у Шишкина в объятьях. В общем, Толя в одиночку оценил эту сцену и невольно представил себя на месте главного героя, но уже с колонкой JBL. От этого ему стало даже немного смешно. Он знал Настю очень хорошо, но знал ее как друга: какое пиво она любит, за какой хоккейный клуб болеет, почему не стоит звонить ей в выходной день раньше полудня, но совершенно не знал, какие цветы она любит, а что уж говорить о сексе… На самом деле, Толя был почти рад тому, что у них ничего не вышло тогда на даче, если не считать все предшествующие этому обстоятельства. Каждый раз, когда он думал о близости с Настей, он невольно ощущал себя медведем — неуклюжим и слишком большим. У него были девушки, но каждая из них была не ниже 170. Настя же еле дотягивала до 160, а каблуки и вовсе не любила, от чего рядом с ним смотрелась как школьница, которую украл взрослый, незнакомый дядька. Однако при всей своей миниатюрности Шестакова так сильно возбуждала его, что Толе приходилось думать о мертвых енотах, чтобы хоть немного остудить свой пыл, когда они целовались. Даже сейчас, когда она спала на его груди, Толя чувствовал легкое напряжение от ее горячего дыхания. — Я все просмотрела? — пробормотала она с закрытыми глазами, услышав песню из титров. — Вроде того, улыбнулся Толя. — Почему не разбудил? Настя сладко потянулась, вытягивая кулачки перед собой, такая сонная и теплая, будто весна, что Толя не смог сдержать свою улыбку от уха до уха. — Ты так мило спала, что у меня рука не поднялась тебя будить. Шестакова промычала от удовольствия и потянулась к Толе, чтобы чмокнуть его в губы. Шишкин перехватил ее поцелуй и прижал к себе крепко-крепко, наслаждаясь ее сладкими после съеденного мармелада губами. Утянув ее за коленку, Толя усадил ее на свои бедра и поймал ее улыбчивый взгляд на своих глазах. Она тут же хитро улыбнулась и повела задницей по его ширинке, то поднимаясь, то прижимаясь, и коснулась его глубоким, медленным поцелуем, проводя языком по его губам, дразня еще больше. Этот странный момент всегда наступал. Момент, когда от желания в голове что-то щелкает, что стирает все границы. В этот момент руки сами тянутся туда, куда раньше ход им был закрыт, а целовать хотелось так, чтобы губы немели, и туда, где стыдно было представить. Толя крепче взял Настю за талию, почти полностью обхватив ее и переложил ее на спину рядом с собой, а сам перевернулся на бок. Он забрался рукой под ее хлопковую майку, уже не думая о своих стеснениях, которые мучали его всего несколько минут назад. Он сжал ее грудь, чувствуя через тонкую ткань топа ее твердые соски. Только Толя дотронулся до них, как Настя чуть оторвалась, перехватив губами воздух и дернулась всем телом от напавших мурашек. — Все хорошо? — хрипло спросил Толя, но руку не убрал. Настя закусила губу и, не открывая глаз, ответила: — Не спрашивай. Просто делай, что хочется. Парень улыбнулся уголком губ и прижал Настю сильнее, продолжая целовать. Рукой, которая была под Настей, он крепко притянул девушку к себе, чтобы она была полностью к нему прижата, а второй он провел от ее груди до поясницы и зацепил длинными пальцами резинку ее домашних, бархатных шортиков, которые Шестакова уже давно оставила здесь на случай ночевки. Белье Насти было гладким, не скрывающим мягкость ее ягодиц. Шишкин крепко сжал ее попу и почти неуловимым движением заставил ее закинуть ножку себе на талию. Не смотря на свою «маленькость», формы Насти были как раз под размер ладони Толи, и то, как она выгибалась, то и дело касаясь низом живота его напряженного члена, сводило Толю с ума с каждой секундой, и он, не осознавая, стал тяжело дышать и покрывать тонкую шею девушки поцелуями. Казалось, что он превратился в один пульсирующий комок, который только коснись, и он взорвется фейерверками. Но желание сделать Насте приятно пересилило его желание расслабиться окончательно. Парень чуть отпрянул от Насти бедрами и переместил свою руку на ее лобок. Между ног Шестакова была совсем мокрая, и пальцы Толи гладко проскользили вверх и вниз снова и снова. Настя заскулила, вытягиваясь в струну, а после и вовсе застонала, оторвавшись от воспаленных губ Толи, помогая ему, подмахивая бедрами. Она сжала его футболку в кулачки, безобразно растягивая. Ее губы оказались у Толи на шее, горячий воздух разжег костер на его коже, и он отпустил нос в ее блондинистую макушку. Ладонью Толя почувствовал, что Настя была возбуждена настолько, что оставались считанные мгновения до разрядки. Поймав этот момент, Толя скользнул пальцем внутрь, чувствуя, как вся Шестакова сжимается вокруг него в сладких судорогах, сдавленно вскрикивая. Шишкин замер, дожидаясь, когда дыхание Насти придет в относительную норму, а после и сам заметил, что дышит тяжело и часто, борясь с невыпущенным возбуждением. Шестакова перекатилась на спину, прикладывая ладонь ко лбу и беззвучно засмеялась. — Все хорошо? — тупо спросил Толя, теряясь в догадках, к чему может относиться этот смех. Настя повернула к нему раскрасневшееся лицо и улыбнулась, нежно касаясь его воспаленных губ своими. — Толя, ты — прелесть. Я просто… улетела. Наконец-то Шишкин улыбнулся и прижал Настю к себе, от чего она снова радостно засмеялась. — А что мы будем делать с этим? — весело спросила она, когда ногой почувствовала не проходящий стояк в штанах у Толи. — У тебя есть время подумать, — усмехнулся Толя. — Сегодня твой день. Просто обними меня.

***

Дима пил уже третий день, не выходя из дома, и даже не задумывался о том, что завтра нужно бы идти на пары, а сегодня лучше всего принять душ и раз пять почистить зубы, чтобы перебить жуткий запах перегара. Дрозд не сразу услышал и понял, что в его дверь звонят. Он разлепил глаза и посчитал треск дверного звонка за похмельный треск в голове, и только через пять минут понял, что это кто-то настойчиво пытается попасть к нему в квартиру. Натянув домашние трико, Дроздов пробрался в коридор через пустые бутылки и коробки от пиццы, сматерившись раз пять. В дверь продолжали звонить на разный манер, и Дима даже успел подумать, что это Гончарова, но за дверью стоял Беляев, который тут же скривился, глядя на друга. — Димон, ты че тут устроил? — скривился Тимофей, заглядывая ему через плечо, оглядывая жуткий бардак в квартире. — Животное, ты все бухаешь? Дроздов закатил глаза и хотел было закрыть дверь перед носом друга, но лишь отошел в сторону, пропуская его внутрь. Беляев сразу же открыл окно, впуская в квартиру утреннюю прохладу и раскрыл шторы. Дима сморщился от солнечного света, будто вампир и сложил руки на груди, пряча тощий торс от друга. — Чего пришел? — зевая, спросил Дроздов и упал обратно на диван. — Ты на телефон уже третий день не отвечаешь, Кристина твоя звонила, сказала, что вы расстались и боялась, что ты с собой что-нибудь сделаешь. — Хах! Вот ведь самомнение у этой бабы! Он сказал это так громко, что сам сморщился от своего голоса и обхватил руками голову. — На, придурок, — сказал Тимофей и протянул ему бутылку прохладной газированной воды, которую достал из своего рюкзака. Дроздов присосался к горлышку и осушил треть, чувствуя пузырьки в горле, словно белый шум на отключенном канале телевизора. — Давай. Электролиты с похмелья надо восполнить, — важно сказал Тимофей и сел рядом с ним на не застеленный диван. — Ты с чего так нажраться решил? Из-за Кристинки или из-за Махи своей? — Отмечаю первое сентября. — Так оно завтра! — улыбнулся Тимофей, глядя на страдания Дроздова. — Давай уже собирайся с силами! Подумаешь, девчонки тебя бросили! Ты себя в зеркало видел? Скажи «спасибо», что они вообще в твою сторону посмотрели. Да, Дима выглядел особенно непривлекательно в эти дни. На его лице и теле отпечатались красные полосы от постельного белья, волосы, которые раньше были аккуратно уложены назад, теперь торчали в разные стороны слипшимися прядями. — Я сегодня у тебя ночую, чтобы ты завтра не пропустил, — сказал Тимофей, отпинывая пустую бутылку от колы. — С чего вдруг такая забота? — прохрипел Дроздов. — А разве я не могу о друге переживать? Хватит тут устраивать драму. Иди в душ, а я тебе завтрак нормальный сделаю. Будем тебя в порядок проводить. Плюс у нас сегодня в общаге тараканов травят, так что сразу два дела полезных сделаем. — Так бы сразу и сказал, что тараканы. Простонав, Дима поднялся на ноги и стянул со спинки компьютерного стула полотенце. — Тараканы, да… — пробормотал Тима. — У тебя тоже скоро заведутся, если не уберемся. Давай, давай, шевелись! Дима остановился в коридоре и обернулся на Тимофея. — Слушай, — неуверенно начал он. — А Гончарова, правда, с Женей тогда переспала? Тимофей нахмурился и внимательно посмотрел на Дроздова и пожал плечами. — Я не понял, что там произошло, если честно. Толян сказал, что он напился и ковер испортил в родительской спальне, но Тоня говорит, что видела, как Настя Машу успокаивала. Вроде как он приставал к ней и все такое… С каждым словом Тимофея Дроздов хмурился все сильнее и сильнее, пытаясь сложить сложный ребус у себя в голове. — А сама она что? — спросил Тимофей, пытаясь вывести Диму из своих мыслей. — Вы же с Гончаровой, вроде как, дружите. Неужели она тебе не рассказала ничего? — Мы тогда разругались, а на следующий день она трубку не брала и вообще меня везде заблокировала. Я ничего не понял. Все говорят про нее и Женю, а обиделась она почему-то на меня… даже идти завтра никуда не хочу, чтобы ее не видеть. — Может, завтра и выясните все, поговорите, — пожал плечами Беляев. — Мутная история. Дроздов закусил губу, кивнул и отправился в душ. Прохладные струи помогли остановить помехи в голове, и он сразу же подумал о тех сообщениях в их общем чате группы и то, о чем писала Кристина. Что бы другие не думали о Маше, он знал ее гораздо лучше любого из ее «друзей», и понимал, что в том состоянии, в котором он оставил ее, она не смогла бы даже сама стянуть с себя майку. Все его внутренности скрутило в жгут, когда он подумал о худшем и почувствовал себя последней мразью за то, что не остался тогда с ней. Выйдя из душа, Дима не чувствовал себя чистым, поэтому решил, чего бы это не стоило, поговорить с Машей завтра обо всем.