За стеклом

Наверное, эгоистично было оставлять в неведении людей, которым никогда не были безразличны события моей жизни, но я не могла найти в себе силы сказать им об этой ужасно сложившейся ситуации, глядя прямо в глаза, наполняющиеся слезами. Один только их жалобный голос, молящий остаться, резал слух. Сотни пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Литры пролитых слез и десятки бессонных ночей. Я не знала, что им сказать. Ни тогда, ни сейчас. Как объяснить людям, чьи дома находились по соседству, что теперь они живут только у меня под ребрами? Как объяснить им, что теперь я могу видеть их улыбку лишь на фотографиях? Как объяснить им, не умерев от разрыва сердца? Как рассказать об одной трагедии, когда следом за ней случилась и другая? После переезда в этот злосчастный город мама трагически погибла. У меня нет сил и желания рассказывать, как это случилось, потому что для меня это до сих пор остается открытой, не перестающей кровоточить раной, на которую день ото дня роняют солонку с солью, да что там солонку, весь пакет безжалостно, умышленно сыплют. Самое ужасное, что в какой – то крошечный период времени я похоронила не только мать, но и доброжелательные отношения с отцом. Раньше мне казалось, что он старается облегчить нам жизнь, и у меня не было поводов усомниться в этом, но его поступок заставил меня сбегать из дома, а потом и вовсе забыть о существовании такого места как дом, прогуливать уроки, водиться не с самыми достойными людьми и иметь привычки, присущие человеку не из самой приличной семьи. Еще недавно меня пытались вернуть на «путь истинный», не оставив мне выбора и права, а сейчас я освободилась из этой смирительной рубашки, и как бы отец не старался остановить меня, он уже не мог со мной совладать. Ничего бы этого не произошло, если бы отец не посчитал нужным найти мне психолога, с которым я должна была видеться каждый день и отчитываться о своем состоянии. Я боролась с постоянным желанием наложить на себя руки лишь бы не ходить на приемы к этому внимательному слушателю, который будто был рад говорить о чужих страданиях, а отец боролся со мной, лишь бы я посещала доктора. Каждую неделю я ходила к разным психологам, потому что ни один не мог и не хотел терпеть моего неуважительного отношения. Я говорила отцу, что эти каждодневные, однотипные лекции о том, что «нет ничего вечного, все, когда-нибудь умрут, исчезнут из твоей жизни», не помогут мне справиться с невосполнимой утратой. Да, конечно, я с облегчением вздохну, ведь я только что потеряла одного из родителей, а теперь мне говорят, что в любой момент могу потерять и второго. Я говорила ему, а он продолжал искать лучших специалистов, но, увы, не мог найти время для необходимого нам разговора. На протяжении нескольких месяцев наше общение состояло из споров, перетекающих в одну большую ссору, подкрепляемую криками и битьем посуды, но в конце концов мы просто перестали хоть как – то контактировать. Снова отец принял великолепное решение: отправить меня в другой город. Снова. Еще дальше от моей Родины. Но на этот раз я должна была ехать под бдительный надзор моей тёти Катрин. Мама и Катрин долгое время сильно враждовали, хотя и были родными сёстрами. Я часто спрашивала родителей, почему два близких человека не могут ужиться, но никогда не получала ответ, который так был необходим мне. А потом я рано повзрослела и поняла, что даже самые близкие люди могут не ладить совершенно из-за разных причин, порой дурацких, но, как им кажется, очень весомых. Но в случае с моим отцом всё было очень просто. Я прекрасно знала, почему мы не можем с ним мирно общаться: он чёртов идиот. И не надо других объяснений. Я с облегчением вздохнула, когда узнала, что мне предстоит уехать от этого деспота и тирана, и даже хотела сделать вид послушной девочки, но перед отъездом отец решил устроить мне ад на Земле. Я, как истинная наследница всех его худших качеств, охотно подкидывала дров в это пекло. Голодовки, неуспеваемость в школе, непосещаемость уроков, вызовы к директору, домашние аресты, ночные побеги, пьяное вождение, запах сигарет, лишение интернета, но, слава богу, не свободы стали неотъемлемой частью моей жизни за какие – то полгода. Я делала всё возможное и невозможное, выходила за все рамки приличия и границы дозволенного, испытывала его терпение, чтобы первым же рейсом, отправил меня как можно дальше отсюда, ведь чем дольше я тут оставалась, тем тяжелее мне становилось проститься. Проститься с людьми, которых встретила в этом Богом забытом месте. Я ни о чем так не жалею, как о том, что пару месяцев назад, покидая дом родной, я не обняла в последний раз своих единственных друзей, не попрощалась с ними, да даже не сказала о том, что они никогда меня больше не увидят. Мне меньше всего хотелось снова оказаться в ситуации с такой драматичной концовкой, поэтому я вела себя просто отвратно, как подобает дешёвым актёрам, лишь бы в моей пьесе не было гадкой сцены прощания. По иронии судьбы финалом этой грустной комедии стало то, что отец назначил дату моего отъезда летом. Я твёрдо знала, именно всё так и будет, но в глубине души надеялась, что он всё тот же любящий муж и заботливый отец, а оказалось, что он… он выжидал. Ведь со временем легче не становится. В этом и был весь его план: дождаться, когда я начну чувствовать себя не забитым, замученным цыпленком, а гордым, величавым орлом, который готовится к свободному полету, а не свободному падению, на дно каньона, к стае голодных койотов, а потом выщипать из одного крыла каждое перышко, чтобы я не смогла подняться ввысь. Он специально сразу не отправил меня к тёте и не прекратил нашу войну, он изводил меня, чтобы в конце концов я сама пришла в отчаяние и осознала свое поражение. Не буду врать, по итогу нашей с ним схватки я чувствовала себя не сильным, достойно отстоявшим свое честь и достоинство, но проигравшим бойцом, а всего лишь боксерской грушей. Мне было тошно не только видеть его, но и даже одна его тень, запах духов, зубная щётка, лежавшая рядом с моей, обувь у порога вызывали отвращение. Настолько мне стал ненавистен собственный отец. Казалось, будто я умываюсь, а он пристально смотрит мне в спину и стоит с довольной, наглой ухмылкой победителя, я была уверена, что слышу его шаги в соседней комнате и стук пальцев по клавишам ноутбука, но никто кроме меня в квартире не находился. Я бродила меж стен, спотыкаясь о невидимые объекты, нечем было дышать, и комната, будто сужалась. Я пыталась впустить в дом хоть немного воздуха, но все щели в оконном проёме, словно были забиты ватой, сами окна заделаны досками, а входы и выходы заставлены и забаррикадированы. Мне некуда было бежать. Я не смогла выдержать этих фантомных звуков, шорохов, образов и пропала на квартирах знакомых, чьи кровати мне стали роднее и теплее собственных. Мы катались на самокатах или в багажнике пикапа, разводили костры и кидали в них газеты про политику и журналы про звёзд, танцевали и прыгали под песни затёртых до дыр рок групп, грустили и плакали под стихи неизвестных поэтов, бегали под дождём без маек по футбольному полю и сидели на пляже, укутавшись в плед; мы беззаботно прожигали юность, но для многих это не значило и больше, чем надпись на футболке. Так я проводила свой десятый учебный год, пока в одну белую ночь, столкнувшись лицом к лицу со страхом, я не обрела то, что давно потеряла.