Горечь на языке

Сколько себя помнит, Деку всегда опасался Бакуго. Тот всегда пер танком, и сносили не его, а он: укатывал в землю всех, не особо зацикливаясь над тем, кто был за него, а кто против. Деку был за Катсуки, однако тот ни за что не желал его признавать. Было ли это дело в несносном характере и упрямстве, которое тоже было не пробить. Или, может, дело в самом Изуку. Может, это он был слишком наивным и глупым, таскаясь за парнем хвостиком, как преданная собака — помани ее пальцем, так счастья в ее глазах хватит на весь бренный мир. Возможно, вся проблема заключалась в том, что каждый из них смотрел на этот мир по-разному, с одной точки, под одним углом, однако видел каждый свое: Мидория видел мир светлым с черными проблесками и искренне тянулся к ним, чтобы захватить, уничтожить — сделать этот мир абсолютно чистым, без единой помарочки; Бакуго же просто шел по головам и брался за дело лишь тогда, когда это было нужно ему — чужие проблемы его никогда не волновали, что уж с этим поделать. Бакуго неисправимый, наглый и непробиваемый ублюдок. Правда неисправимый, Изуку пытался столько раз, что можно было бы уже сойти с ума, но в чем он мог бы посоревноваться с Катсуки, так это в упрямстве. Конечно же, блондина это злило, он превращался в разгневанного беса каждый раз, когда Изуку тянул ему руку и предлагал помощь: недоумение, злость, ненависть на красивом и отточенном лице, как свежевыжатый сок из цитрусовых в летний вечер для брюнета. Повторялось это изо дня в день, но никогда не надоедало Изуку, выжимая из одноклассника максимум эмоций, он с еще большим удовольствием подмечал то, каким тихим и покорным Каччан становился после марафона. Как бы Изуку его не бесил, как бы не доводил — Бакуго никогда не наносил серьезных увечий, максимум прожженный пиджак на плечах (в последнее время чаще всего на заднице) и полный ненависти взгляд, способный довести кого угодно, но не Мидорию, до нервного тика. Бесить Бакуго, доводить его и нарываться на эти побои — стало привычкой. С таким же успехом курильщики выходят на переменах подымить, как Изуку подразнить Бакуго. Что ж, они погрязли в этих гонках настолько глубоко, что при всей ситуации, при всех перепалках сложно было валять дурака и отрицать то, что творилось между ними. Было сложно отрицать то, как чужие глаза загорались, а низ живота скручивало каждый раз, когда они подходили друг к другу меньше, чем на метр. Было сложно удержать себя в руках, в частности язык, и не ляпнуть что-то такое, что непременно стало бы началом конца. Чувство блаженства накатывало каждый раз, когда в голову закрадывалась мысль о том, что они ходят по одному и тому же краю и если упадут — то обязательно вместе. Было сложно отрицать все это, но все же возможно. Невозможно было отрицать то, что это все — переглядки, провокации со стороны Мидории, последующие синяки на его относительно неплохой заднице, рвение Бакуго догнать его — нравилось и заводило их обоих. Каждый раз, когда Катсуки нависал над Изуку, прижимая к очередной стенке в желании раздавить — бабочки в животе брюнета устраивали массовые полеты на выживание. Сердце вслед за глупыми членистоногими тоже сходило с ума и устраивало грудной клетке целое испытание. Конечно, больше всего подводили ноги: они предательски подкашивались каждый раз, стоило блондину поднять на него глаза, и разъезжались в стороны, когда тот прижимал Деку к стенке и напирал на него нерушимой скалой. Что между ними происходило, могли понять лишь те люди, которые через это прошли когда-то сами. Замечая ухмылку Айзавы-сенсея после забегов, Деку краснел и отчаянно отводил глаза в сторону, учитель был слишком наблюдателен, чтобы не понять очевидного. Но взять и перестать делать это подобно проигрышу, и потом, Мидории нравилось ощущать себя мышкой в поле, когда блондин нависал над ним, нравилось его тело, красивое, сильное, и, конечно же, нравилась его сильная аура. Бакуго нравился ему со всеми его загонами, отвратительным характером и крышесносной, ядовитой ухмылкой на пол-лица. — Заебал, Деку, — шипит Катсуки над его макушкой. Брюнет ведет носом возле шеи, и от парфюма одноклассника кружится голова. — Сколько еще ты будешь бегать? — Пока ты не поставишь меня на место, — хмыкает юноша и выгибается, прижимаясь к Бакуго бедрами и пахом. Тот шумно выдыхает, сжимает челюсти и замирает, видно, размышляя, что ему делать дальше. Каччан всегда шел напролом, но вот когда дело касалось Деку, тот как будто терялся в своих принципах и мыслях. Мидория чертыхается про себя: вот он, стоит, не сопротивляется, бери и делай что хочешь, но Бакуго хмыкает и отстраняется, обводит парня взглядом, сканирующим, голодным, что-то решает у себя в голове и, ничего не сказав, уходит. Изуку сжимает кулаки и прикусывает губу: досада и липкое чувство разочарования накрывают с головой. — Слабак, — говорит он, обращаясь то ли к другу детства, то ли к себе. Юноша хмурится и едва слышно чертыхается, когда заходит в аудиторию и замечает, как блондин как ни в чем не бывало разговаривает с Киришимой. Словно не было ничего между ними всего минуту назад и это не у него горят глаза, как у довольного пса, которому кинули кость. А он ее только закопал, оставил на лучшие времена. Мидория искренне не понимает Бакуго: они достаточно знают друг друга, достаточно сообразительны для этого, и их желание до боли очевидно. Тогда почему нет? Почему Бакуго продолжает его отталкивать, когда мог бы целовать, кусать и делать с Деку все, что заблагорассудится? Когда Бакуго садится впереди него, Мидория даже не замечает, лишь едва дергается от скрежета стула о паркет, и поднимает глаза на его ровную спину. А что Бакуго хочет на самом деле? Блондин умело скрывает все настоящее за семью замками, и эти догонялки, они приносят столько же удовольствия, сколько Деку? Каччан никогда не идет наперекор своим желаниям, так почему нет? Почему его хваленая упертость исчезает по щелчку пальцев? — Почему?.. — спрашивает Мидория, когда Бакуго в очередной раз ловко берет его в плен своих рук. — Что? — Деку хмурится, хватка на запястьях усиливается, а напряжение между ними подходит к точке невозврата. — Кидаешь? — выдыхает брюнет и обводит шею взглядом: сильная, жилистая, широкая, перекаты из одного мускула в другой — плавные, мягкие. Деку ведет носом по коже и шумно выдыхает теплый воздух. Бакуго дергается, едва, но все же, перехватывает запястья в одну руку и заносит их над головой. — А ты выдержишь? — Изуку открывает рот: губы блондина, с четким контуром, не пухлые и не тонкие, а еще мокрые и с мелкими трещинками, всего в паре сантиметров от его. Брюнет сжимает челюсти, дабы не завыть, и дергает руками на пробу. — Ты едва держишься, стоит прижать в угол. — Фыркает блондин и, схватив свободной рукой подбородок одноклассника, сжимает его до боли. — Конченый, — шепчет он, обводит лицо юноши взглядом и прижимается ртом к чужому. Изуку дергается и тут же замирает. Бакуго не целует, он вылизывает рот Деку с каким-то садистским удовольствием, словно желая высосать из него мозги. Воздух покидает легкие, а Бакуго продолжает гонять язык Деку по его рту, не давая и шанса отстраниться, глотнуть хоть немного кислорода. — Слабак, — смеется блондин. Пьяный и расфокусированный взгляд Деку блуждал по его лицу, сам парень едва стоял на ногах, Бакуго даже не знает, что больше приносит ему удовольствие. Такой Деку — самая огромная слабость, и как хорошо, что он об этом не знает. Но он снова отстраняется: эти гонки хороши, приносят удовольствия не меньше, чем их спарринги на площадках, но если зайти за белую полоску, значащуюся как финиш, ступить обратно уже будет невозможно. И все это прекратится. Если они перейдут на новый уровень, в один из дней Деку просто скажет «надоело» и убежит в обратную сторону. — Стой, — блондин дергается, когда Деку хватает его за запястье и дергает на себя. Зеленые, красивые глаза смотрят со всей серьезностью, словно Деку и вовсе не хмелел от поцелуя пару секунд назад. — Скажи… Чего ты боишься? — Бакуго вновь дергается и отворачивается: теплое дыхание брюнета ложится ему на скулу. Внутри все покрывается морозом, он со всеми этими играми и собственными задумками совершенно забыл то, что Деку умеет читать по глазам. — Ты когда-нибудь выключишь свой «синдром спасателя»? — Катсуки ухмыляется и встречается с серьезным взглядом. — А ты когда-нибудь выключишь своего внутреннего мудака? — Деку наклоняет свою голову, совсем как щенок, только глаза слишком серьезны. Брюнет отпускает запястье и отворачивает голову. — Почему ты думаешь о том, что будет через десять лет? — А ты не задумываешься? — хмыкает Катсуки и скрещивает руки на груди. — Задумываюсь, — кивает парень. — Но не зацикливаюсь. Какая к черту разница, что будет через десять, двадцать лет? Каччан… — брюнет предпринимает попытку сцепить их руки в замок, и, когда Катсуки с напускным безразличием сжимает пальцы в ответ, Изуку облегченно и счастливо выдыхает. — Какая разница, что будет потом. Давай будем вместе сейчас? — Деку утыкается лбом в плечо, и, когда руки Бакуго оплетают его поясницу и притягивают к себе, парень улыбается. Какая разница, будут ли они вместе через десять лет. Завтра он вновь будет доводить Бакуго, вновь будет вытаскивать из него эмоции. Послезавтра он придумает новый способ провокации, а послепослезавтра они поедут с Бакуго на выходные домой вместе, возможно, зайдут к его маме, а, может, погуляют по детским местам. Все будет завтра. Сейчас Деку вжимается в Бакуго, желая в нем раствориться или по меньшей мере перенять хоть каплю его запаха. Неважно, кто в будущем уйдет первым, сейчас они рядом друг с другом. Каждый на своем месте.