Притворись моей рабыней

По давней привычке они, не сговариваясь, уселись на полу катера, прижавшись друг к другу (*1). Через откинутый верх катера они стали молча смотреть на зажигающиеся в темнеющем небе звёзды, настраиваясь на новые события. Они привыкли к тому, что любая звезда была «на расстоянии вытянутой руки». Но сейчас, когда у них не было ни топлива, ни связи, звёзды снова были бесконечно далёкими, как для людей недавнего прошлого, тянувшегося миллионы лет. Среди звёзд было и их столь далёкое сейчас родное Солнце. И далёкая родная Земля. Такая привычная и безопасная. Такая надёжная, тёплая и уютная. С ароматами садов и лесов, выпечки и пряностей, с согревающим душевным теплом знакомых и незнакомых людей. Они оба знали, что думают сейчас об одном и том же — удастся ли им ещё хоть разочек побывать на Земле и окунуться в её столь живительную атмосферу дружелюбия и приязни, всеобщей заботы об уюте каждого. Раньше им всегда везло, до сих пор они возвращались. Везение становилось привычным. Это несколько притупляло чувство опасности. Но сейчас, рассудок шептал, что когда-то может и не повезти. А чувства замерли перед неизвестностью. — Пааш… — … Что? — Кажется, я знаю, почему меня так тянет именно в опасные и сомнительные места… — …И почему же? Ради «адреналина»? «Всё, всё, что гибелью грозит — для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья»? Ради освежающего контраста при счастливом спасении? — … Да нет, намного проще. — Любовь к приключениям и тайнам? — Да, но это не главное. — Желание разгадывать загадки? — Да, но это тоже не главное. — Тогда что? — …Даже не знаю, как тебе сказать. Это не очень хорошо с моей стороны. Легкомысленно. Мне трудно признаться в этом. — Ну вот. Только раздразнила. — Извини. … — Но обещаю, что, когда мы выберемся, то я скажу. — А если не выберемся? — А ты сомневаешься в том, что мы выберемся? Алиса даже повернулась к нему всем корпусом. — Алиса, я пока не знаю. — … Тогда… В общем… Может, ты удивишься, но с некоторых пор я осознаю, что меня тянет в разные злачные места прежде всего потому, что я знаю, что ты будешь переживать… Знаю, что найдёшь повод увязаться за мной… Что какое-то время мы будем одни. Совсем одни… На тысячи парсеков — только я и ты… Разве что в компании с деликатным Гай-до. Тянет туда потому, что там я чаще вижу твою взволнованность. Твоё неравнодушие. Наверное, это плохо с моей стороны? Кажется, мне следует извиниться перед тобой. … Почему ты молчишь? Лицо Гераскина было в тени, так что его выражения Алиса не могла увидеть. — Потому что тебе не нужно извиняться. По его голосу она поняла, что он не сердится. — Ты не осуждаешь меня? — За это нет. — Только за это? А за что тогда осуждаешь? — Ни за что не осуждаю. Я имею в виду, что за это тем более не могу осуждать. — Как хорошо. Ты снял тяжесть с моей совести. Но я всё равно сожалею, что втянула тебя в это. Обещаю, что постараюсь впредь не втягивать. Теперь я понимаю свой мотив. — Не обещай. Я ни о чём не жалею. И повторил бы всё вновь. — И ты не считаешь, что я вела себя глупо и безответственно? — Ты-то? Уж кто бы говорил. Ты никогда не вела себя безответственно. И вообще - я, что ли, образец ответственного поведения? Не мне отпускать тебе грехи, если они у тебя и есть. Я прекрасно понимаю твои мотивы. Разве тебе не приходило в голову, что я сам точно такой же? — По той же причине лез в авантюры и тянул тебя за собой. …И мне тоже всегда нравилось оставаться с тобой вдвоём… с тобой наедине на Гай-до среди Космоса. — Ты никогда не говорил об этом. — Разумеется. Я и сам не так давно стал понимать это. — А больше ты ничего не осознал? — Ну… ты не раз по разных поводам и с разными интонациями спрашивала «чего это я вечно такой довольный». Помнишь? — Помню. А спрашивала потому, что мне всегда это очень нравилось в тебе — твоё жизнелюбие, жадность до впечатлений. Твой энтузиазм и аппетит к жизни. Перед которым иногда хотелось отойти в сторонку, как перед стадом несущихся слонов. Или ураганом. … Или наоборот оказаться в самом эпицентре этого урагана… — Теперь я знаю, откуда у меня этот фонтан жизнелюбия. — Потому что среди многочисленных поразительных чудес мира есть чудо, которое самое расчудесное. Самое невероятное. — И что же это за чудо? — Так это же ты, Алиса. — Я? — Ну да. — А ты не преувеличиваешь? Как-то чересчур… торжественно, что ли. — Да нет же. … Нет. Скорее наоборот. Только не удивляйся ты так. Это невозможно вообще передать, это можно только заметить. Но, понимаешь — именно тебе-то и не дано это заметить. Ты всё равно никогда не поймёшь, как тебя воспринимают другие люди, какое ошеломляющее впечатление ты производишь. — Почему? — Я не знаю. Просто это так. — …Но что же во мне невероятного? — О, это трудно выразить. … Ты — «то, чего не может быть». От тебя возникает такое ощущение, что твоё присутствие среди нас — это какая-то … ну не то чтобы аномалия…, но словно это вопреки чему-то. Словно этого не могло быть если не вообще, то по крайней мере именно в это время и в этом месте. — Какой ужас. Мне ничего подобного не хотелось бы. Кроме того, в это просто невозможно поверить. — Тебе и не надо. Я же говорю — ты это не сможешь представить. Но это не всё и не главное. — Главное то, что от тебя возникает сильнейшее ощущение, что всё-всё будет хорошо. Хорошо и правильно. Уютно и превосходно. Возникает какое-то капитальное, тотальное спокойствие. — Ничто не пугает, ничто не огорчает до крайности. Возникает ощущение того, что жизнь имеет смысл. — И в чём этот смысл? — В том, чтобы… жить в том состоянии, которое возникает под влиянием тебя. Они говорили тихо и неторопливо. Предельно откровенно. Утратив способность чувствовать смущение или неловкость перед другим или собой. Не было места сомнениям в том, правильно ли будет понято сказанное. Они погрузились в одно и то же состояние, подпав под власть ощущения, что впереди у них вся вечность. Независимо от того, чем закончится их сегодняшняя авантюра. Чувствуя себя так, словно они одни на свете. На планете. На миллионы световых лет. Словно они жили давно, всегда. И будут жить всегда. Чувствуя как никогда раньше, что все эти невообразимые пространства вокруг крошечной планетки, ставшей их приютом на эти часы, — озарённые светом звёзд и согретые их же теплом — что эти пространства каким-то образом едины с ними. Они словно выросли до этих пространств, заполнили их собой, а себя ими. Может, поэтому им казалась приятной и подбиравшаяся ночная прохлада, в которой было так же уютно, как в тёплой воде речки летней ночью. Потом купол катера автоматически закрылся. На следующий день могли понадобиться силы.