Я не умею скучать

— Скучаешь? — даже не взглянув мельком на неё, спрашивает Первый. Они сидят на газоне в едва ещё способных выполнять свою функцию шезлонгах, потягивая холодное пиво из бутылок. Вероника в ответ лишь глубоко затягивается из толстой, дешевой сигареты. Этот город как большая деревня, все друг друга знают. Так что все продавцы знают, что ей легче продать, чем ждать, когда какой-нибудь жалостливый дальнобойщик сделает всё за неё. И она неизменно уходит с целым блоком и пятью, не больше, горлышками, зажатыми между пальцев, ведь Он не хотел бы, чтобы она раздобрела из-за алкоголя. — Я не умею скучать, — она выдыхает изо рта дым, наблюдая за тем, как над их головами зажигаются звезды. «Увидимся на той стороне, » — он подмигивает и она улыбается, уверенная в том, что она откроет глаза и перед ней будет все то же родное лицо. — По-моему, скучать — значит ждать, что вернется. Но ничто не возвращается, — она делает большой глоток, пытаясь затолкать поглубже в горло всё то, что хочет сказать, что рвется из глотки рыданиями наружу. Уже год она живёт во времени, которое ей чужое. И она здесь — чужая, никому не нужная. Она оставила все ради него, а затем он оставил её. Единственным, кто её понимал, был Лютер, которого она встретила пару месяцев назад. — А ты не слишком холодна? — повернув, наконец, свою большую голову в её сторону, спросил старший Харгривз. В этом огромном сердце ещё осталась надежда, он ещё верил, что когда-нибудь снова увидит свою семью, братьев и сестер. «Увидимся через минуту, » — его губы изогнулись в нежной и до боли нахальной ухмылке. Она не закрыла глаза, она пристально смотрела, как голубые языки пламени поглотили его лицо, скрывая из виду. Но девочка, которая была слишком взрослая, слишком грустная и отрешенная для своих лет, давно уже растеряла последние её остатки. — У правды нет температуры. «Я люблю тебя, » — он быстро чмокает в щеку, а затем скрывается, телепортируясь прямо с кружкой свежесваренного ею кофе в руке. За спиной некогда шестнадцатилетней девочки — грязный трейлер. В кармане — пара смятых купюр, чаевые за работу официанткой в паршивой забегаловке. Она выросла слишком быстро. «Пойдем, я тебе кое-что покажу, они следили, » — он ведёт её в свою комнату, где книги, полки, одежда — всё покрылось слоем толстой пыли за долгие годы его отсутствия. Зато стены покрылись множеством расчетов и записей всего лишь за несколько дней. А взрослые девочки не плачут. Женщины за тяжёлыми вздохами скрывают весь уникальный набор из своей усталости, своего горя и одиночества, своей печали и брошенности. Ей только через несколько месяцев исполнятся свои заветные восемнадцать, а ей уже плевать на подарки, поздравления, открытки, на всё. «Ты… Ты их всех убил?..» — спрашивает она, видя его лицо в крови, багровые пятна на белоснежной рубашке, расстерянный вид и отчаянное желание выковырять чужое ДНК из-под ногтей. Он медленно кивает, ожидая её реакции. «Хорошо, » — тихо говорит Рони. Она не осуждает, не ругает, не пятиться в страхе назад. Она принимает его таким, какой он есть. Женщины тщательно отстраивают стену не только между собой и миром, но и между собой и той частью своего сознания, которая проявляет слабость, страдает и хочет сдаться. Тянет на дно. «Обещаю, я тебя никогда не оставлю, ты больше никогда не будешь одна, » — он держит её заплаканное лицо в своих руках, положив ладони на мокрые щеки. Он смотрит ей прямо в глаза, и она верит ему, наивно, словно ребенок. — Ты же обещал… — не отдавая себе отчета в том, что говорит это вслух, шепчет Вероника, а голос её предательски дрожит. Впервые с тех пор, как она попала сюда, к глазам подступают слезы. Он оставил её одну. Он нарушил обещание.